Полина
Шрифт:
Я не ошиблась, сказав, что мне послышались голоса. Шум голосов шел из соседней комнаты. Я узнала голоса графа и его друзей. Подвинув кресло к двери, я встала на него и увидела другую комнату.
Граф Гораций, Макс и Генрих сидели за столом, однако оргия подходила, к концу. Малаец прислуживал им, стоя позади графа. Каждый из пирующих был одет в голубую блузу с охотничьим ножом за поясом и имел возле себя по паре пистолетов. Гораций встал, как будто желая уйти.
— Уже? — сказал ему Макс.
— Что мне здесь делать? — спросил граф.
— Пей! — предложил Генрих, наливая ему стакан.
— Прекрасное
— Станем играть!
— Я не мошенник, чтобы обыгрывать вас, когда вы не в состоянии защищать своих денег, — сказал граф, пожимая плечами и отворачиваясь.
— Так поволочись за нашей прекрасной англичанкой; твой слуга принял меры, чтобы она не была жестока. Клянусь честью, вот славный малый. Возьми, мой милый.
Макс дал малайцу горсть золота.
— Великодушен, как вор! — сказал граф.
— Это не ответ, — возразил Макс в свою очередь. — Хочешь ты эту женщину или нет?
— Не хочу!
— Ну, так я беру ее.
— Постой! — закричал Генрих, протягивая руку, — мне кажется, что и я здесь что-нибудь значу и имею такие же права, как и другой… Кто убил мужа?
— В самом деле, он прав, — сказал, смеясь, граф. При этих словах раздался стон. Я повернула голову в сторону, откуда он раздался. На постели у колонн лежала женщина, связанная по рукам и ногам. Мое внимание было так поглощено одним предметом, что я не заметила ее сначала.
— Да, — продолжал Макс, — но кто ожидал их в Гавре? Кто прискакал сюда, чтобы известить вас?
— Черт возьми! — сказал граф. — Это становится затруднительным, и надо быть самим царем Соломоном, чтобы решить, кто имеет более прав — шпион или убийца?
— Надо, однако, это решить, — сказал Макс, — вы заставили меня думать об этой женщине, и вот я уже влюблен в нее.
— И я тоже, — сказал Генрих. — Но так как ты не думаешь о ней, то отдай ее тому, кому хочешь.
— Чтобы другой донес на меня после какой-нибудь пирушки или, как сегодня, не знал сам, что делает. О нет, господа. Вы оба красивы, оба молоды, оба богаты, вам нужно только десять минут, чтобы поволочиться. Начинайте, мои дон-жуаны.
— В самом деле, ты внушил мне прекрасную мысль, — сказал Генрих. — Пусть она сама выберет того, кто ей больше нравится.
— Согласен! — ответил Макс. — Но пусть поспешит. Объясни ей это, раз ты говоришь на всех языках.
— Охотно, — сказал Гораций. Потом, обратясь к несчастной женщине, сказал на чистом английском языке:
— Миледи, вот два разбойника, мои друзья; они оба из знатных семей, что можно доказать записями на пергаменте, если хотите. Они после раздела имений сначала промотали свое состояние, по том, находя, что все дурно устроено в обществе, возымели желание засесть на больших дорогах, по которым это общество проезжает, чтобы исправить его несправедливости и пороки и уравновесить его неравенства. Уже пять лет, к величайшей славе философии и полиции, они свято занимаются исполнением этой обязанности, которая доставляет им средства блистать в салонах Парижа и которая приведет их, как это и случилось со мной, к какому-нибудь выгодному супружеству. Тогда они перестанут играть роль Карлов Мооров и Жанов Сбогаров.
— О, если у вас есть жалость в сердце, — вскричала бедная женщина, — убейте Меня! Убейте меня!
— Что она говорит? — пробормотал Макс.
— Она отвечает только, что это бесчестно, — сказал Гораций, — и, признаюсь, я некоторым образом согласен с ней.
— В таком случае… — сказали Генрих и Макс, вставая.
— В таком случае делайте, что хотите, — отвечал граф. Он сел, налил себе стакан шампанского и выпил.
— О, убейте меня! Убейте меня! — вскричала опять женщина, увидев двух молодых людей, готовых подойти к ней.
В эту минуту случилось то, что легко было предвидеть: Макс и Генрих, разгоряченные вином, повернулись один к другому и, раздражаемые одним желанием, бросали друг на друга гневные взгляды.
— Итак, ты не желаешь мне уступить ее? — сказал Макс.
— Нет! — отвечал Генрих.
— Ну так я возьму ее!
— Посмотрим!
— Генрих, Генрих! — сказал Макс, скрежеща зубами. — Клянусь тебе честью, что эта женщина будет принадлежать мне.
— А я клянусь жизнью, что она будет моя, и, верно, я дорожу своей жизнью больше, чем ты честью.
Они отступили назад, выхватили охотничьи ножи и стали нападать один на другого.
— Из жалости, из сострадания, во имя Неба — убейте меня! — воскликнула в третий раз связанная женщина.
— Что вы сказали? — спросил Гораций, сидя по-прежнему и адресуясь к двум молодым людям тоном начальника.
— Я сказал, — отвечал Макс, нанося удар Генриху, — что я буду иметь эту женщину.
— А я, — возразил Генрих, нападая в свою очередь на противника, — сказал, что она будет моей, и сдержу свое слово.
— Нет, — возразил Гораций, — вы оба солгали, вы не будете иметь ее.
Он взял со стола пистолет, медленно поднял его и выстрелил; пуля пролетела между сражающимися и поразила женщину в сердце.
При этом зрелище я испустила ужасный крик и упала без чувств, почти такая же мертвая, как и та, которую убили.
Глава XII
Придя в чувство, я поняла, что нахожусь в подземелье. Граф, привлеченный криком и шумом падения, нашел меня в лаборатории и, пользуясь моим обмороком, продолжавшимся несколько часов, перенес меня в подземелье. Возле меня на камне стояли лампа, стакан и лежало письмо. Стакан содержал яд; что касается письма, то я вам его перескажу.
— Неужели вы не решаетесь показать его и доверяете мне только наполовину?
— Я сожгла его, — ответила Полина, — но будьте спокойны: я не забыла из него ни одного слова.
«Полина, Вы все видели, все слышали, и мне нечего более открывать Вам: Вы знаете, кто я или, лучше, что я.
Если бы тайна, похищенная Вами, принадлежала мне одному, если бы только одна моя жизнь зависела от ее сохранности, я скорее подверг ее опасности, чем позволил бы упасть одному волосу с Вашей головы. Клянусь Вам, Полина!