Полная переделка
Шрифт:
Немножко он все-таки кокетничал.
— Как вы думаете, профессор, уместно мне побеседовать на эту же тему с вашей дочерью?
— О да, вполне. А вот, кажется, и она.
Он на мгновение замолчал, прислушиваясь к звуку открываемой двери.
— Одри, — позвал он, — это ты?
— Да, папа, — послышался из прихожей низкий женский голос.
— Ты можешь зайти ко мне на секундочку?
Она была довольно высока, стройна. Лицо ее, наверное, нельзя было бы назвать красивым, но привлекательным оно было безусловно. Привлекательно и слегка курносым носиком, и
— Одри, это мистер Язон Рондол, адвокат Ланса Гереро. Мистер Рондол, это моя дочь Одри Ламонт.
— Очень приятно, — улыбнулась мисс Ламонт. Зубы у нее были ровные и белые. Она протянула мне руку, и я почему-то с удовольствием отметил, что рукопожатие у нее было не по-женски сильным.
— Одри, мистер Рондол хотел бы поговорить с тобой о Лансе…
Как и в первом случае, когда ее отец упомянул имя Гереро, в самой глубине ее глаз мелькнула тень. А может быть, мне это только показалось. Она пожала плечами.
— Пожалуйста. — Она уселась в кресло, не глядя, протянула руку к кожаной сигаретнице на письменном столе, достала сигарету и закурила. Движения ее были изящны, ловки. На них было приятно смотреть. Мне во всяком случае. Она выдохнула дым, который удивительным образом был точно такого же голубовато-серого цвета, как и кофточка на ней, — Я к вашим услугам, — сказала она.
Нет, пожалуй, голос ее не был низким. Скорее в нем была едва уловимая хрипотца. Не знаю. Мне этот голос нравился. Мне не хотелось говорить с ней о Гереро, который писал ей письма с итальянским словом «карассима». И из-за которого она пыталась покончить с собой. Пока это был главный ее недостаток, который мне удалось заметить. В нескольких случаях в жизни меня очень выручала откровенность. Может быть, попробовать сейчас?
— Мисс Ламонт, — сказал я, — я намеревался побеседовать с вами о своем клиенте мистере Гереро, но теперь у меня пропало желание…
Она удивленно подняла брови, и они выгнулись совсем по-детски.
— Почему же, мистер Рондол?
— Не знаю, наверное, ревную к нему…
Она засмеялась.
— Этого я от вас ждала меньше всего. Адвокаты — это ведь высохшие джентльмены в черных костюмах. Они не ревнуют. Может быть, вы вовсе не адвокат?
— Может быть, вы и правы, мисс Ламонт. Вместо того чтобы думать сейчас об интересах моего клиента, я думаю совсем о другом…
Мне показалось, что она было хотела меня спросить, о чем именно, но не спросила. Она, наверное, знала, что я отвечу. Мне стало стыдно своей пошлости. Вообще я чувствовал себя рядом с ней каким-то неотесанным, неуклюжим, провинциальным… Только ли потому, что вырос не среди кожаных кресел, кожаных портсигаров и тисненных золотом корешков солидных книг?
— Но увы, — сказал я решительно, стряхивая с себя чары и этой женщины, и кабинета Ламонта, — долг заставляет меня вернуться
Она бросила на меня быстрый взгляд и довольно сухо заметила:
— Благодарю вас. Весь разговор о Лансе Гереро не доставляет мне ни малейшего удовольствия, но я любила его когда-то… Человек приговорен к смертной казни…
— Он выбрал полную переделку.
Не знаю почему, но мне было приятно сказать ей это. Она недоверчиво посмотрела на меня.
— Он выбрал полную переделку?
— Да, мисс Ламонт.
Она скептически пожала плечами. Должно быть, ей трудно было представить Ланса Гереро измененным. Мне тоже.
— Вот видите, — сказала она. — Мне казалось, что я его немножко знаю, а оказывается, нет. Я ни за что не поверила бы, что он может выбрать полную переделку… Ланс Гереро — и измененный… Невозможно себе представить…
— Почему?
— Наверное, потому, что он и кротость — совершенно разные вещи. Все равно что представить себе тигра с бантиком или голубицу, рвущую клювом добычу… — она помолчала и слегка усмехнулась чему-то. — Кроткий Гереро… В нем столько энергии… Простите, правильнее, наверное, сказать, было…
— Нет, почему же, — сухо сказал я. — Пока не кончился срок апелляции, о вашем знакомом…
— О вашем клиенте, — сердито поправила она меня.
— Хорошо, — согласился я, — о моем клиенте можно говорить в настоящем времени.
— Не знаю… Когда я представляю себе его замороженным, это все равно как… как конец.
— И замороженным вам его тоже трудно представить? — Я хотел задать самый обычный вопрос, но против моей волн откуда-то вылез сарказм. Одри Ламонт его тут же почувствовала. Она, похоже, вообще была совершенным инструментом, улавливающим людские эмоции.
— Да, трудно, — с легким вызовом ответила она. — Он всегда был полон энергии. Она просто бурлила в нем. Он не мог буквально сидеть на месте…
— Он был жесток?
— Нет, нет, — она бросила на меня быстрый взгляд.? — Нет, жестоким его не назовешь. Удовольствия от жестокости он, по-моему, не получал… Но, с другой стороны, если он уж решил что-то сделать, он шел напролом. И если на пути оказывались чужие чувства и даже судьба, он пробирался сквозь них, как буйвол через кустарник…
Буйвол через кустарник. Она выбрала очень точное сравнение. Такое же, какое приходило и мне в голову. Но она не видела его, когда он жалел, что не верит. Она не видела надежды в его глазах. Тогда он не был буйволом.
— А если бы ему нужно было убить?
— Не знаю…
У меня было впечатление, что она могла бы сказать «да», но хотела быть объективной.
— Гереро был вспыльчивым?
— О да!
— Значит, в порыве гнева он мог бы ударить близкого человека?
Она сердито посмотрела на меня, и глаза ее потемнели и сузились.
— Он никогда не поднимал на меня руку. Понимаете, никогда! На меня никто не поднимал никогда руки. — Она вдруг усмехнулась. — Кроме меня самой… Боже, как это было давно… Есть еще у вас вопросы, мистер адвокат?