Полная переделка
Шрифт:
Он стал профессиональным палачом и всю жизнь свято верил, что делает людям добро. И то, что сто боялись и сторонились, лишь укрепляло его в уверенности, что люди жестоки и эгоистичны и не умеют ценить настоящее самопожертвование.
Нет, я не буду жертвовать собой, стараясь помочь мистеру Кополле совершить преступление, на которое он был обречен. Я буду эгоистом и попытаюсь унести отсюда ноги, как только для этого представится случай. Когда он представится, этот случай, я не знал. Но важно ждать, не проспать его.
Я подошел поближе к стене. Как раз футов десять. Я огляделся — никого. Не выпуская грабель из рук, я сделал шаг вперед.
— Я же вас предупреждал! — крикнул он еще на бегу.
— Простите, — пробормотал я как можно с более глупым видом. Впрочем, особенно, по-моему, стараться мне не нужно было. — Это грабли… Я думал… — Вы думали… — с презрением пробормотал он. — Не похоже… Учтите, мистер Рондол, в другой раз я могу случайно не разглядеть вас…
Он поднял грабли, воткнул их ручкой в землю и отошел шагов на пятнадцать. Он глубоко вздохнул и, почти не целясь, выстрелил. Пуля ударила в ручку грабель и перебила ее.
— Пошли, Эрни, — коротко сказал Бонафонте.
Не оглянувшись, они ушли. Через полминуты звонок затих и лампа погасла.
Наверное, я все-таки задел какую-нибудь сигнальную проволоку, хотя я был уверен, что ничего не зацепил граблями. Интересно, а есть ли такая сигнализация перед воротами? Наверное, нет, иначе как бы они все входили и выходили? А может быть, когда идет человек, знакомый сторожу, он выключает сигнализацию?
Я чиркнул зажигалкой и поднес бледный в дневном свете язычок пламени к кучке собранных мною листьев. Они загорелись сразу. Ветра не было, и дымок поднимался вверх тоненькой свечкой. Наверное, для человека, постоянно живущего в сельской местности, запах дыма от сжигаемых листьев столь же привычен, как запах разогретого асфальта для горожанина. Но во мне каждый раз этот сладко-горький едковатый аромат заставляет дрожать какие-то неведомые мне самому струны. Меня охватывает какая-то грусть, легкая, летучая, как сам дым. Кто я? Где я? Зачем я? Сердце сжимается, но не безнадежно, как иногда, а ласково, укоризненно. Жаль, жаль уходящих лет, а может быть, даже и не лет, а дней… Особенно когда вынужден проводить эти дни за десятифутовым каменным забором. С прожекторами и звонком тревоги.
Глава 4
Я сидел в своей комнате и смотрел телевизионную передачу. Точнее — я лежал в своей комнате, вперив невидящий взгляд в экран. Но какие-то клеточки в мозгу у меня, очевидно, все-таки бодрствовали, потому что когда дикторша сообщила, что сейчас будет передано интервью с начальником шервудской полиции Нейлом Кендрю, я тут же стряхнул с себя дремоту. Нейла Кендрю я знал давно, с того времени, когда я еще был частным детективом, а он — капитаном полиции. Я его не видел несколько лет и поразился, как он обрюзг за это время. Щеки у него обвисли, как у бульдога, но глаза в отличие от бульдожьих были узенькими щелками. Особой красотой он не отличался и в молодости, сейчас он один вполне мог бы понизить преступность в Шервуде. Если
Он говорил что-то об электронных судах, о новом техническом оснащении полиции — особенно к его словам я не прислушивался. Сам не знаю почему, но я взял свой кассетный магнитофончик, который Оуэн привез мне из моей квартиры на второй день пребывания здесь, и подсоединил его к телевизору. Я нажал на кнопку «запись» и стал думать, зачем я это сделал. И понял. А что, если мне удалось бы когда-нибудь поработать над этим голосом на машине Ламонта? И преподнести подарок Нейлу Кендрю. Чтобы он послушал, как он назначает меня своим заместителем. Нет, лучше, чтобы он рассказал, как он в бытность капитаном получал треть у продавцов наркотиков. Об этом говорили тогда все. Но никто, разумеется, никогда и не пытался ничего доказать.
И чтобы Кендрю сказал: «Джентльмены, я не могу молчать. Хотите верьте, хотите нет, но меня мучает совесть, и поэтому и должен публично покаяться…»
Боже, я представил себе реакцию бедного Кендрю. Щеки у него отвиснут до пояса, а глаза исчезнут вовсе.
Раздался телефонный звонок. Уж не Кендрю ли звонит мне?
Профессор Ламонт приглашал меня обедать сегодня вечером с его дочерью.
— С удовольствием, профессор, — сказал я и почувствовал, как сердце у меня забилось.
— Спасибо, дорогой Рондол. Простите меня за напоминание, но, надеюсь, вы помните наш уговор? Одри знает, что у меня здесь собственная лаборатория. И все.
— Да.
— Ну вот и прекрасно.
Когда я вошел в столовую, Одри уже была там. На ней был костюм из толстого твида — строгий жакет и длинная юбка. Она подняла сзади волосы, и лицо ее стало еще красивей. Она увидела меня и улыбнулась. Улыбка показалась мне рассеянной и холодной. Конечно, теперь, когда я служащий ее отца, я превратился в нечто домашнее. Ну, если и не в слугу, то, во всяком случае, во что-то малоинтересное. Ну что ж, она, безусловно, права.
— Добрый вечер, мистер Рондол, — сказала она и протянула мне руку. — Я рада, что отец заполучил вас к себе на какое-то время. Я, правда, не знала, что ему в лаборатории нужен еще и адвокат… Но я не вмешиваюсь в папины дела. Это очень скучно.
— Добрый вечер, мисс Ламонт, — сухо сказал я и наклонил голову.
Самое сильное оружие, которым я располагал, была сухость. Извечное оружие бессильных.
Она удивленно подняла брови. И как тогда, в первый раз, они выгнулись совсем по-детски. На мгновение на ее лице появилось выражение недоумения, потом обиды, потом равнодушия.
— О, Оуэн, — улыбнулась она и повернулись к Бонафонте, который пошел и комнату. На нем был прекрасно сшитый темно-серый костюм, который шел ему. Я посмотрел на него. Лицо его было напряжено, на щеках выступили пятна. Он улыбнулся ей, но улыбка была вымученная, жалкая.
— Что с вами, Оуэн? — спросила Одри.
— Со мной?
— Да, с вами.
— Ничего.
— Вы не рады меня видеть? Я не претендую на многое, но…
— Для чего вы издеваетесь надо мной?
— Я? Над вами? Господь с вами, Оуэн.
— Как вы можете даже подумать, что я не рад вам? Вы же знаете, Одри… — Оуэн сделал судорожное глотательное движение, словно был питоном и собирался проглотить кролика.
— Что же я должна знать? — она снова изобразила недоумение. То ли она была профессиональная обольстительница, то ли очень хорошая актриса.