Полночь

Грин Жюльен

Кроме круга нужды, денежной неустроенности это и круг природного бытия. В «Полночи» мало солнца и света. И хотя действие часто разворачивается за городом, природа не радует человека. Лес обозначен чаще всего «темной стеной», поля голы, постоянно льет холодный дождь, дороги трудны и грязны. Лишь раз перед Элизабет открывается чудесный вид, когда ранним утром она выглядывает из окна своей комнаты в Фонфруаде. Но извивы светлого ручья и прозрачная синева неба и здесь оттеняются массивом леса, напоминающим «огромное чернильное озеро», а господствующий над долиной дом опирается на контрфорс и словно шагает в пропасть. Недобра к человеку и его собственная природа.

Элизабет и ее покойная мать похожи, хотя Грин акцентирует разницу в их лицах и характерах. Хрупкая Элизабет хороша собой, смугла, порывиста, импульсивна, мать — крупна, медлительна в движениях, нерешительна. Но обе они равно беззащитны перед темными порывами, бросающими их в жертву «сексу-инстинкту безумия».

Тема секса встает в романе Грина как тема рока. Это и самоубийство матери, и садизм ее любовника, и непонятная самой Элизабет погоня за точильщиком ножей, и грязные намеки тетки, явившейся в мирную семью, приютившую Элизабет, чтобы порочить погибшую родственницу, и, наконец, вспыхнувшая у девушки страсть к Сержу. Внешние и внутренние препоны только разжигают этот огонь… То же самое происходит и в других романах Грина. Писатель сравнивал секс с вырвавшимся на волю слоном, затаптывающим все, что попадается на его пути. Так губит Серж и добряка Аньеля, загородившего собой хозяина Фонфруада, и покорную ему Элизабет.

Но падение девушки в пропасть «навстречу словно бы опьяневшей земле» не только гибель, а и освобождение. Она видит просветленного и сияющего старого ребенка Аньеля, «она чувствует, как неодолимая сила поднимает ее ввысь».

Земное притяжение, голос крови и гибель Элизабет могут быть трактованы и как житейская история, и как путь души, мечущейся между мраком и светом. В последнем случае и другие образы романа обнаружат мистические свойства. Очарованное поместье господина Эдма рушится потому, что обитатели его погрязли во лжи. Монахини, «серые сестры», которым некогда принадлежала усадьба, честно трудились и помогали беднякам, пока их не изгнали. Последняя из монахинь обернулась и на пороге комнаты, в которой прежде висело распятие, предрекла падение дома, когда на стене выцветет след от креста. Исчезновение христианского символа, олицетворяющего веру и спасение, знаменует у Грина совсем не локальную катастрофу. Не случайно сомнительное родство тех, которые собрались в Фонфруаде, включая «иностранку» и «самозваных» братьев, не близких ни по крови, ни по духу, похожих на потерпевших кораблекрушение путников, цепляющихся за неверный плот. Полночь романа — это и время трагедии, и потемки бедной души, лишенной света религии, и тот час истории, который, неминуемо приближаясь, уже отбрасывал тень на страницы рукописи Грина.

И все же в романе «Полночь» есть свет. «Порой мне приходят в голову смутные мысли о руках, в которые попадают мои книги, — записывает Грин в дневнике. — Среди них руки, которые мне так хотелось бы пожать, прекрасное лицо, склоненное над моими страницами, глаза, в которые, быть может, я обороню свои мысли и свои мечты… Но я их даже не увижу никогда». «Мрачный гений полуночи», как назвал Грина один из его критиков, предстает здесь не мизантропом, а художником, жаждущим общения и надеющимся найти своего читателя.

3. Кирнозе

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Как-то на исходе зимнего дня по кромке обдуваемого ледяным ветром поля

под серым небом катилась карета. Такую карету в наше время можно увидеть разве что в глухой провинции — взгроможденный на огромные колеса черный ящик с суконными занавесками и фонарями по обе стороны козел.

Лошадь шла трусцой, но дорога становилась все хуже и хуже. Ехали по вязкой загустевшей грязи, по глубоким извилистым колеям, выбитым крестьянскими телегами, — того и гляди сломаешь ось. Изнуренная лошадь то и дело спотыкалась о крупные камни, которыми была усеяна дорога. Когда она перешла на шаг, возница натянул вожжи, и карета остановилась.

На короткое время наступила тишина, нарушаемая лишь тоненьким посвистыванием ветра, затем кто-то из сидевших в карете резко отвел занавеску на одном из окон, опустил стекло, и сухой женский голос спросил, в чем дело. Извозчик, не оборачиваясь, указал кнутовищем на дорогу. Это был грузный краснолицый мужчина; казалось, он привязан к козлам обмотанной вокруг ног дерюжкой и при его комплекции ему без посторонней помощи с места не встать.

— Ну что? — продолжал голос. И так как извозчик продолжал сидеть неподвижно, последовал приказ: — Сейчас же поезжайте дальше, иначе не видать вам чаевых.

Тот помедлил, как бы обдумывая возможные последствия подобной угрозы, опустил кнут и, чуточку повернув голову вправо, прокричал под свист ветра, что дальше не поедет.

— Сейчас же поезжайте, иначе не видать вам чаевых, — повторил голос.

Затем из окна кареты высунулась седеющая женская голова. Мелкие и резкие черты лица свидетельствовали о непреклонной воле, черные глаза метнули испепеляющий взгляд на изрытую колеями дорогу, виновницу остановки.

— Сейчас же поезжайте, иначе…

— Ну ладно, — сказал извозчик.

Стекло с громким стуком поднялось, дама яростным рывком задернула занавеску. Извозчик, чертыхнувшись, взялся за кнут и принялся настегивать лошаденку, и та в конце концов потащила карету дальше.

Справа по косогору тянулись поля до темной стены густого леса, на опушке которого белели стены одинокой фермы, слева виднелась вершина холма, куда и вела дорога. С этой стороны — ни дома, ни деревца, лишь голая земля, над которой носился порывистый ветер.

Еще несколько минут карета бултыхалась на ухабах, наконец ее тряхнуло так, что фонари едва не сорвало с креплений. Извозчик обеими руками изо всей силы натянул вожжи, чтобы поддержать лошадь, ибо та чуть не рухнула на землю; карета снова остановилась, извозчик связал вожжи и накинул их на специальный крюк. И тотчас отлетела в сторону занавеска, с треском опустилось стекло, на этот раз воинственная женщина, рассердившись по-настоящему, высунулась из окна по пояс, простерла обтянутую черной перчаткой руку и, указав перстом вперед, прокричала дрожавшим от ярости голосом.

— Я вам приказываю, — снова взялась она за свое, — приказываю… Поезжайте вперед… Я буду жаловаться…

Порывы ветра заглушали ее слова, как будто загоняли их обратно в открытый рот. Тогда она сжала руку в кулак и ткнула возницу в единственное место, до которого могла дотянуться, но и это нападение не дало результата: то ли удар был недостаточно силен, то ли его смягчила грубая ткань, обернутая вокруг поясницы сидевшего на козлах извозчика. Женщина, высунувшись из окна еще дальше, принялась выкрикивать бранные слова в обтянутую грубошерстным пальто широкую сутулую спину, ставшую для нее символом невыносимого упрямства, — спина не шелохнулась. И вскоре женщина умолкла, подыскивая словечко покрепче.