Полуденный демон
Шрифт:
«И что она в нем нашла? – недоумевал Колбин, глядя в окно на проезжающие мимо автомобили. – Какие-то у них подозрительные шашни. Лавров тайком повадился в Черный Лог… под видом обеспечения безопасности. Проследить бы, чем они там занимаются. Черта с два! У Лаврова нюх на слежку… он мигом вычислит непрошеных соглядатаев и, пожалуй, учинит скандал. Нажалуется Глории… и та станет презирать Колбина за низость…»
Шофер затылком ощущал флюиды начальника и начинал нервничать.
Между тем Колбин в очередной раз задумался об обрядах каббалы. Не рано ли он отказался от столь заманчивого способа добиваться
«А я, выходит, хуже? Глупее? – растравлял старую рану глава компании. – Первый неудачный опыт еще ни о чем не говорит. Подумаешь, не получилось. Надо пробовать… глядишь, и будет результат. Не боги горшки обжигают. Я слишком робок. Взять хоть Лаврова. Кто он такой? Обыкновенный сотрудник. А я отступаю перед ним. Я его почти боюсь… Да, боюсь! Стыдно. Неприятно. Он того и гляди окрутит Глорию и оставит меня с носом. Господи, как я его ненавижу! Понимаю, что гневаться грешно… а помышлять о мести тем более. Убить его, что ли? Как иначе я смогу избавиться от этого опасного человека?»
Колбин ужаснулся своей мысли, однако та крепко засела в его голове…
Подмосковье. Деревня Черный Лог
– Пересолил, Санта, – со вздохом сказала Глория, отодвигая тарелку с недоеденной рыбой. – Влюбился небось?
Великан залился краской до корней волос и поспешно принялся убирать со стола.
– Угадала? – улыбнулась она. – Ну, прости. Я не хотела. Само собой вышло. Клянусь! Кто же сия счастливица?
– Что вы такое говорите, Глория Артуровна? – окончательно смутился слуга, гремя столовыми приборами. – Потешаетесь надо мной?
– Осторожнее, посуду побьешь…
Санта чуть не поставил тарелки мимо подноса, спохватился и неуклюже задел локтем кувшин с вишневым компотом.
– Ой!..
Кувшин чудом устоял, а великан с сердцем произнес:
– Стар я уже для любви-то. Немощен.
Глория не выдержала и залилась заразительным хохотом.
– Это ты немощен, Илья Муромец? Погляди на себя в зеркало! С тебя хоть сейчас пиши картину «Русский богатырь».
Санта в самом деле выглядел богатырем: огромный, кряжистый, крепкий, с кулаками, похожими на кувалды. Про таких говорят «косая сажень в плечах». По его виду трудно было определить возраст – то ли сорок, то ли пятьдесят, то ли больше. Сам белый, как лунь, стриженный в скобку, а лицо румяное, без морщин.
– Я душой немощен… а не телом, – возразил Санта. – Любовь – дело тонкое, деликатное. Возвышенное! А у меня душа загрубела, панцирем покрылась. Не гожусь я для любви.
– Она сама выбирает. Людей не спрашивает.
– Скажете тоже, «влюбился», – возмущенно пыхтел слуга. – Как можно? Любовь это же ведь… опиум для народа! Наркотик! Человек к ней привыкает, а потом – ломка. Тяжкие страдания. От любви больше слез льется, чем от горя.
– Ты, случайно, не партийным агитатором был?
– Я Санта-Клаусом работал… детишек веселил, и взрослых тоже. Вам это отлично известно, – обиженно пророкотал великан. – Мне нравилось подарки раздавать.
– А принимать?
Санта насупился и замолчал, смахивая крошки со стола.
– Любовь – это подарок… дар судьбы, – добавила Глория. – От нее отказываться
– Я не отказываюсь…
– С тобой дело обстоит хуже, дружок. Ты боишься.
– Любви-то? – нахмурился слуга и признал нехотя: – Ваша правда, хозяйка. Боюсь я ее, как черт ладана. Закрутит она меня, измотает, выжмет и выбросит за ненадобностью. Агафон, бывало, так и говорил: «Бойся женщин, Санта! Первую женщину, которую еще до Евы сотворил Господь, звали Лилит. Она пиявкой присосалась к Адаму, насытилась, утолила свою жажду и бросила его. Лилит никому не покорялась, ни мужу своему, ни трем ангелам, которых послали за ней. Лилит – дочь ночи, она предается пороку и поклоняется демонам». Хозяин говорил, Лилит может поселиться в любой женщине… и тогда, если она на кого глаз положит… тому не спастись…
– Ну, у тебя и память!
– Слова хозяина все у меня тут, – Санта почтительным жестом приложил руку к сердцу. – И тут, – рука его прикоснулась ко лбу. – Агафон – мудрый человек. Каждое его слово на вес золота…
Великан говорил о бывшем хозяине дома, как о живом, и Глория поймала себя на мысли, что не думает о карлике в прошедшем времени.
В раскрытое окно столовой влетал теплый ветерок, неся с собою запахи цветущего сада и щебет пташек. В вазе посреди стола увядали розы, поднесенные ей Колбиным в знак особого расположения.
Глория вздохнула. Глава компании все настойчивее ухаживал за ней. Уже и предложение сделал. Специально ради этого прикатил в Черный Лог с огромным букетом… а она едва сдержала смех во время его нескладных попыток объясниться.
О любви Петр Ильич благоразумно не упоминал. Говорил лишь о своей глубокой симпатии, о готовности оказать вдове поддержку…
Глория слушала вполуха, придумывая повод для вежливого отказа. Впрочем, совершенно лишать «жениха» надежды она не собиралась. Это стало бы для Колбина тяжелым ударом по самолюбию. После такого партнерские отношения с ним сильно усложнились бы. Вдова предпочитала не создавать себе дополнительных трудностей.
Она притворилась растроганной, уверила, что не желает никого обременять заботами о своей скромной персоне, и… обещала подумать.
«Брак по любви у тебя уже был, – читала она на лице Колбина. – И чем все окончилось? Брак по расчету ничем не хуже. Красивый самец не способен дать женщине счастье, которого она заслуживает. Неужели ты еще не убедилась в этом?»
Под «красивым самцом» он конечно же подразумевал не только покойного Анатолия, но и в первую очередь начальника охраны Лаврова. Красивые мужчины, по его мнению, годились для двух вещей: постели и стриптиза. А во всем остальном они далеки от совершенства.
Глория могла бы с ним согласиться. Впрочем, совершенство недостижимо. Это идол, которому поклоняются. А она не признает идолов.
– Философствуешь? – захихикал карлик.
Он любил наблюдать за ней из какого-нибудь укромного уголка, притаившись в дальнем кресле или устроившись на диванном подлокотнике. Бывший хозяин дома как будто и не покидал своего жилища. Просто не показывался никому, кроме Глории.
Она могла считать карлика по имени Агафон игрой собственного воображения, «глюками», как выражался Лавров, или призраком. Однако в чем было невозможно усомниться, так это в его присутствии.