Полудевы
Шрифт:
«Вы, monsieur, принадлежите к числу тех избранных молодых людей, которых начальство облекает авторитетной властью. Привыкнув управлять народами, вы знаете, что принципами к их благополучию служит порядок в семье и уважение к святости брака…»
Эти чрезвычайной важности слова раздавались среди равнодушной толпы, и слушатели замечали только, что речь слишком длинна. Разговаривать более не стеснялись. Из уголка, где образовалась группа около Вальбелля и Доры, слышался сдержанный смех. Гектор думал: «Что за комедия! Летранж – управитель народов! И далее – непорочность Жакелин и святость их союза. К чему это публичное лицемерие? К чему эта декорация лжи? К чему эти цветы, долженствующие изображать физическую непорочность, на челе этой порочной
Епископ кончил свою речь пожеланием молодой парочке многочисленного потомства. Еще одна фальшивая песня! Она, эта рыженькая, в белом наряде, и он, профессиональный развратитель, решили, конечно, как можно более ограничить свое потомство, так же как и разойтись по первому желанно в случае, если они перестанут друг другу нравиться. Что осталось от главных начал, делавших брак таким высоким и благородным – потомства, верности и неразрывности союза – когда он совершается между двумя подобными эгоистами, ученой девушкой с гнилым умом, с пробужденной чувственностью и мужчиной, воспитанным в презрении к женщинам и семье?
Наконец, речь епископа закончилась пожеланием новобрачным благосостояния. И символическая служба началась на глазах аудитории, на этот раз сделавшейся внимательной: все следили за тем, как надевались обручальные кольца на пальцы, и умолкли, чтобы расслышать «да» – согласие брачующихся, наконец, это «да» было произнесено и епископ сказал заключительное «Ego autem marito vos in Spiritu Sancto», эта скептическая или атеистическая толпа поняла, что в эту минуту совершилось что-то особенное, какой-то таинственный союз душ, что Летранж и Жакелин стали «женаты», почувствовали смутную веру в святость таинства, заложенную в человеческие души двадцатью веками христианства.
С началом мессы возобновились непрестанные разговоры, смех и продолжались до конца службы. Сбор на церковь явился новым предлогом к замечаниям и насмешкам. Шаферами были атташе посольства, друзья Летранжа, demoiselles d'honneur – Марта Реверсье и Мод. Все взоры были обращены на последнюю, когда она проходила под руку со своим кавалером. По возвращении в Париж, Мод ни слова не сказала никому о том, что брак ее расстроился, и никто не решался спрашивать ее. «Удивительная актриса!» думал Гектор, следя за ней глазами. – «Если бы я не знал достоверно сам, то никогда не поверил бы, что она брошена, разорена и обречена искать новые приключения»… Она шла все такая же красивая, царственная до такой степени, что возбуждала зависть своих злейших врагов и заставляла краснеть от волнения мужчин, когда они бросали свой дар в ее кошелек. Гектор наблюдал за ней… Она подошла к Жульену Сюберсо; монета звякнула в кошельке; сборщица не обнаружила ни малейшего волнения, а он минуту спустя в изнеможении опустился на колени у своего prie-Dieu. Позади Гектора какой-то голос произнес:
– Я обошел всю церковь. Этьеннет нет. Не видал ли ты ее?
Это говорил Поль. Он только что пришел и усаживался около брата.
– Нет, – ответил Гектор. – Я не видал. Можно спросить Мод.
– Да, сейчас, в ризнице. Надеюсь, этот семейный праздник скоро окончится?
– Через пять минуть… А в ризнице будет долго.
Действительно, шествию не было конца. Длинный, темный извилистый коридор вел в маленькую комнату, настоящую провинциальную ризницу, где новобрачные, окруженные родственниками, принимали поздравления и поцелуи гостей. Друзья скоро сошлись; и тут составлялись отдельные парочки, которые забирались в уголки, велись разговоры с глазу на глаз, составлявшие продолжение флирта. Некоторые
– Все сегодняшние журналы говорили об этом, – проговорил он с блестящими от сладострастного восторга глазами… как блестят у каждого иностранца в Париже. – Я полагаю, что дело дойдет до суда… Я в восторге, что все это видел… Это было колоссально!
Несколько в стороне от них Гектор разговаривал вполголоса с Сюберсо. Вальбелль в обществе Поля Тессье, мадам Аврезак и доктора Крауса, приставал к Доре, добиваясь ее мнения о браке.
– О! Что касается меня, – говорила девушка, среди взрывов смеха показывая великолепную эмаль своих красивых зубов, – я вас уверяю, что не тороплюсь. Ведь, так приятно спать одной в своей кровати.
– Ну, что ж! – возразил Вальбелль… – есть другая система, кроме двуспальной кровати. Читали вы «физиологию» Бальзака?
– Бальзак? Что это такое Бальзак? Вероятно, опасная какая-нибудь книга с гравюрами, вроде той, что вы показывали мне в своей студии. Скажу откровенно, я больше не желаю смотреть такие штуки.
Невыразимая наивность Доры постоянно смешила ее приятелей. Вальбелль объяснил, на что именно он намекает, указав ей на «физиологию» брака. Краус, улыбаясь в свою седую бороду, предложил более современные изобретения; он сказал с сильным американским акцентом:
– Эта система совершенно новая… кровать, которая закрывается и открывается по желанию. Вы не знаете? У нас в Америке их много.
– И прекрасно! Пусть они остаются у вас, – ответила Дора, – Это слишком по-квакерски и очень пахнет Армией Спасения.
Она сейчас же остановилась и на этот раз сильно покраснела. Слушатели с улыбкой переглянулись.
– Ну, ну… продолжайте, – сказал художник, подхватив полненькую ручку Доры под свою руку; она, немного сконфузившись, упрекнула его.
– Вы постоянно смеетесь надо мной. Вам доставляет большое удовольствие заставлять меня говорить перед обществом глупости. Я, наконец, рассержусь. Разве я виновата, что я глупенькая?
– Знаете, что я скажу вам? – возразил Вальбелль.
– Послушайте! Я люблю вас больше тогда, когда вы говорите глупости…
– Правда?
И ее черные глаза блеснули выражением неги влюбленной кошечки.
– Правда. Вот, например, в эту минуту я вас обожаю.
И так как теперь они проходили под темными сводами в ризницу, то он прикоснулся губами к завиткам ее волос на затылке, и маленькая креолка издала тихий стон удовольствия.
Вся свадебная церемония с ее заключительным буржуазным дефиле раздражала Мод, и она очень скоро покинула сестру, мать, Летранжа и родственников и вошла в маленькую соседнюю часовенку, куда не замедлил последовать за нею Аарон. Она встретила его с холодной вежливостью. Он, как всегда нагловато-почтительный, пошлый, приниженный, попробовал некоторую вольность по отношению к Мод, но она с пренебрежением отстранила его попытки.
Он пробормотал, шамкая губами:
– Мне так приятно видеть эту церемонию; она вселяет во мне надежду, что скоро очередь дойдет и до меня.
Заметив гримасу на лице Мод, он высказал свое беспокойство.
– Но вы, по крайней мере, не изменили своего намерения?
При этих словах глаза его засветились животным огнем. Мод ответила:
– Я сказала вам, что принимаю торг.
При этих словах он поник головой. Затем глухим голосом проговорил скороговоркой:
– Сегодня утром заплачены последние векселя. А насчет отеля на улице Альфонс де Невилль я заключил контракт на покупку его. По возвращение можете переселиться туда.