Полукровка
Шрифт:
6
Шум во дворе вернул стариков из светлого полёта воспоминаний на бренную землю.
— Лида, что там случилось? Что за визг?
Дед Сериков осерчал изза того, что такие замечательные мгновения были неожиданно прерваны. Нехотя он поднялся изза стола, чтобы разобраться лично во всём и восстановить порядок. Как часто бывает, неожиданные события отрезвляют, они же одновременно приводят мысли в прежний, продуманный заранее порядок.
«За бездельем дела не видать», — подумал Степан, — пора и честь знать, автобус очередной скоро, да и всё вроде сказано». Вот только… у него вновь предательски засвербело в мозгу: «Тетрадь, тетрадь, тетрадь. Что с ней, проклятой, делатьто? Сяду в поезд и сожгу в топке вагона, вот и весь разговор».
Только
— Послушай меня, старый мой товарищ.
Дед от такой торжественности опешил и чуть не шмяк нулся на табурет, однако у него хватило выдержки сесть плавно, но рот при этом закрыть забыл.
— Нет большой нужды трепаться про моё к тебе уважение и мою к тебе благодушную любовь. Сегодня мы расстаёмся навсегда и боле никогда не свидимся.
Дмитрий Михайлович был поражён происходившим и отчаянно не понимал ничего из услышанного. Такого красноречия не замечал за другом ранее и был совершенно не готов к восприятию оного. Расставание расставанием, но что за тон!
— А ну, замолчь! — почти заорал он и, приподнявшись с табурета, как следует, чувствительно встряхнул лектора за оба плеча. — Что случилось? Стёпа! Друг! Что с тобой?
Степан замолк, потупил взгляд, моргая и глядя себе под ноги, через силу продолжил выдавливать из себя отдельные слова:
— Прошу! Послушай, не перебивай. А то, знать, уеду, не скажусь и тогда наступит мне полный конец, не могу дальше с этим жить. Хотя жизней наших с тобой крохи остались, но, поверь, ни минуты не сдюжить отсель. Пойми! Сил моих нет боле.
Слеза предательски скатилась по щеке, затем перебралась на окладистую поседевшую бороду старца и с ходу увесистой каплей шмякнулась на сапог. Одновременно с этим зашуршала бумага. Это Степан полез в карман и вынул из него газетный свёрток, а из него — блокнотик. Бордовый старый переплёт, изрядно потёртый, но без признаков ветхости. Надёжно сделано, рука большого мастера, ни дать ни взять. Стороннему наблюдателю легко было разглядеть, что ситуация промеж них сложилась не игровая. Притворяться никто и не собирался. Между этими двоими людьми и впредь было всё понастоящему и ныне происходящее не подвергалось сомнению. Протянул Степан проклятую им много раз книжицу. Держит её пред собой, рука сама по себе вздрагивает, и глаз поднять не в силах. Чудится ему, что смотрит на него сейчас Дмитрий Грозный в упор, а он от этого взгляда тает, как свеча в горячей печи. Гнётся и корчится он под испепеляющим взглядом старого друга, старшего брата и мудрого отца — своего непререкаемого Дмитрия Михайловича.
— Держи, Михалыч. Посмотри на позор мой, на рану мою незаживающую. Только об одном умоляю — прости. Найди силы и прости за всё, поверь мне, не по своей воле от тебя тихарился. Грех мой велик, точно знаю, равного ему не придумать, только не жить мне больше с ним, прости ради нашей друж…
Вдруг осёкся Степан, сорвался его голос, затих и страшно стало ему произносить это заветное слово. Как знать, станет ли Сериков Дмитрий Михайлович считать его другом после того, что откроется ему после прочтения доносов на него самого в спецотдел крайкома партии. Это Степан так считал, что его письма с отчётами о жизни старого друга почтальон систематически доставляет в эту организацию, а на самом деле кто его знает куда. Степан приготовился к самому страшному. Ему сейчас стать проклятым ничего не стоило — готов! Провалиться на этом месте сквозь землю прямиком в ад — готов! Стерпеть пощёчину, упасть в ноги другу и молить о прощении — готов! Натерпелся он за все долгие годы, словами не выразить. Осталось собрать
«Не пойму — почему так тихо? Но отчего же не треснула земля пополам и почему она прямо сейчас подо мной не разломилась, почему не поглотила меня с головой в свои недра?» Вотвот придётся поднять взор и взглянуть в ужаса ющую бездну, которая сейчас должна быть вместо глаз Деда. Тяжело, невыносимо тяжело. Самые скорбные ощущения в эти минуты одолевали Степана.
«Что вообще происходит? Что за тишина? На этом свете я сейчас или, может, уже нет?»
Мысли наперебой кружились в воспалённом мозгу, готовые взорвать его изнутри. Степан, практически на грани истерики, готовый к любой самой страшной развязке, медленно стал поднимать склонённую голову. Тут его полный удивления взгляд уткнулся в цветущее ангельской улыбкой лицо Дмитрия Михайловича. Степан опешил: «Что за фокус, Михалыч стоит не шевелясь на своём месте, как ни в чём не бывало, даже не моргнув, смотрит прямым взглядом и умилённо, почём свет лыбится».
Старик, обессилев от напряжения, на расслабленных ногах медленно стал опускаться вниз и, наверное, грохнулся бы на пол, если бы не табурет позади него. А Дед, стирая с собственной ресницы слезу умиления, дрожащим, ласковым голосом заговорил:
— Сознался всё же, родной, как же я тебя люблю! Я знал, я ведь точно знал, что не смолчишь. Очнись, дружище, — это я с тобой говорю, твой Дмитрий. Ну что, спустился на грешную землю, али мне ещё чуток прождать?
Оказалось, что на этот раз Степан был готов к любому раскладу, кроме этого. Так и не разобравшись — где это он сейчас, что с ним происходит в данный момент, сидел он на табурете весь обомлевший, заворожённый, потерянно и смиренно, как первоклассник перед учителем на первом в своей жизни уроке. Руки лежали на коленях, рот приоткрыт, взглядглупее не придумать, один в один салагапервоклассник. Оцепенение отступило, как только рука Деда легла на его плечо. И вместе с прикосновением руки некое облегчение, словно ласковый тёплый ветерок, всем своим телом ощутил Степан.
— Ну что, друже, иссякло твоё красноречие? Ничего, солдат, отдохни, переведи дух. А хочешь — стопарик опрокинь, помогает!
На глазах Степана Дмитрий Михайлович подошёл к комоду и достал из него ящичек — шкатулку. Она была сделана из красного дерева, без изысков, но с красивым замочком ручной работы. Отлично отполированная крышка открылась, и под неё улеглась та самая книжица, которая стала притчей во языцех и так долго терзала и мучила ум, честь и совесть Степана.
— Вот и всё, Стёпа! Была вотатута и нетути, сплыла сталотьбыть, боле не увидишь. Нуну, ты проснись и оттаивай побыстрее, «мамонт замороженный», послушай, чего скажу тебе сейчас.
Дед подал Степану со стола большую кружку с квасом и продолжил мерным тоном свою речь. Степан залпом осушил её, не отрывая глаз от собеседника. Однако так и остался в странной позе и с кружкой в руках.
— Знал я про твою книжку записную, знал с той поры, когда ты первое своё донесение отослал. Тогда наш есаул Аким Зотов в спецотделе при контрразведке заправлял. Он меня решил на испуг взять, припугнуть то бишь, мол, всё вижу, всё слышу и всё знаю. Дурака он свалял, конечно, зато мне жизнь облегчил. Мне с тобойто запросто было, чего я хотел, то ты и знал. Только и ты прости меня, заради бога, не за болвана держал тебя, а в неведении по крайней необходимости. Вот представь, если бы не тебя, а другого приставили, тогда беда. После войны на Алтае в партизанах тоже знал. От своих сначала сигнал получил, что советская власть ко всему офицерству соглядатаев приставила, мол: «Оглядись повнимательнее, присмотрись к ближним, как бы плохо не сделалось». А мне и приглядываться не пришлось, вот он ты, тут как тут. Потому мне всё проще было. Знаешь ведь сам, сколько моих сослуживцев посажали да постреляли, не счесть. Так что ты не единожды мне жизнь спасал, сам того не подозревая. Я всё сделал так, что власть меня бояться перестала, а удалось мне это только с твоей помощью, Стёпа. Вспомни, как нас собирались в Чулыме арестовать, когда с семьями в путь стронулись. Пошли на Семипалатинск, а Мартыновто со своими урками в Чулым рванул. Так они нас и потеряли — пронесло.