Полустанок
Шрифт:
— Дай-ка я попробую,— стал оттирать его от стола Вовка-Костыль.— Я же говорил, что надо перенести приемник к нам, а то тут поезда мешают.
— Конечно,— подзадорил Генка.— Перережет радиоволну поездом и лежит она, бедняга, корчится.
— Тише вы!— цыкнул Славка.— Слышите?
Мы пригнулись к наушникам — в них раздавалась далекая, тревожная музыка. Она то замирала, то, приближаясь, нарастала. Потом музыка смолкла, и диктор стал Передавать сообщение Информбюро. Немцы наступали по всем направлениям. Бойцы Красной Армии героически оборонялись. Было тридцатое августа тысяча девятьсот сорок первого года.
ГЛАВА
СНОВА В ДЕРЕВНЕ
Первого сентября все пришли в школу с сумками и портфелями.
Мишка Артамонов отводил каждого в сторону, показывал на часы и возбужденно рассказывал:
— Сегодня в восемь пятнадцать меня чуть медведь не задрал. Хорошо, что я успел проскочить линию перед самым поездом. Медведь за мной и — под паровоз. Чуть-чуть крушения не было.
— Ну и балабон, вечно какую-нибудь ерунду придумываешь,— ни с того ни с сего обозлился на него Захлебыш. — Пока награды не получал — человек-человеком был, а теперь фикстулой заделался, хочешь, чтобы все любовались тобой да похваливали. Давно тебя надо было на палочках покатать!
Вовка-Костыль выпячивал грудь, чтобы все видели его значок. Девчонки шушукались. Одна Надя Филатова о чем-то думала, печально подперев щеку ладонью. Кунюша сидел на парте и с отрешенным видом пересчитывал мелочь. Захлебыш успокоился и стал делать из проволоки и тонкой резинки крохотную рогатку.
В класс, по-старушечьи шаркая туфлями, вошла Мария Петровна, а за ней стремительно влетела Глафира.
Мария Петровна каким-то усталым движением расправила на плечах шаль и объявила, что четвертый класс пока будет работать в колхозе. Занятия откладываются.
Кунюша деловито осведомился:
— Платить нам за это будут?
Мишка Артамонов захлопал глазами и озаботился:
— Как же я буду работать в форменке, ведь она казенная, поизносится?
— Там ты приобретешь форму получше — спортивную,— усмехнулась Мария Петровна.— Хорошая будет закалка!
Все оживленно заерзали, а Глафира нетерпеливо подняла руку.
— Ребята, нам надо выбрать председателя совета отряда и заместителя.
Была она взвинченной, нервной, смотрела куда-то мимо нас, и ямочки на ее щеках казались скорбными складками.
— У кого какие будут предложения?
— Кунюшу, то есть Николая Степановича Голощапова,— ухмыляясь, съязвил Федька Мирошников.— Честняга и работяга. Будет и активягой.
— Лучше Рогузина,— отозвался, не поняв шутки, довольный Кунюша.— У него значок оборонный.
— А еще у него какие заслуги?— спросила Мария Петровна.
— Он сильный,— дополнил Захлебыш.— Хоть кого на лопатки положит. Костыль, одним словом.
Все засмеялись, а Глафира постучала карандашом по столу и сурово заметила :
— В данном случае шутки совсем неуместны. Вот в колхозе и покажите, кто самый сильный и ловкий. А сейчас я предлагаю избрать председателем Монахова, а заместителем Булдыгерова.
Все дружно подняли руки.
Через час мы уходили в колхоз.
Разместили
Был он высокий, с пятью светлыми окнами, глубоким подпольем и необъятным чердаком, по которому можно было ходить, не сгибаясь. К сеням примыкала рубленная из плах кладовка, из которой можно было подняться на чердак. Чердак в деревне все называли вышкой.
Я тыкался по углам нашего бывшего дома и вспоминал. Вон у этого окна я сидел целыми днями и с тоской смотрел, как на улице ребятишки играли в лапту. Набегавшись с ними, я подхватил воспаление легких, и мне долго не разрешали выходить во двор. А на дворе шлепал по лужам апрель, купались в пыли воробьи и начинала зеленеть первая травка. Осторожно, из-за занавески я выглядывал на залитую солнцем улицу, а чуть начинали скрипеть на крыльце ступеньки, нырял под одеяло, словно и не поднимался с кровати.
Вот на этой стене висело отцовское ружье, а под ним деревянный шомпол.
С этой печки я прыгал, изображая парашютиста. Однажды, взяв в каждую руку по пустой бутылке и разведя их в стороны, я воинственно крикнул:
— Внимание, полетели!—И залетел с печки прямо в набитое картошкой подполье, которое было почему-то открыто. Бутылки о крал подполья разбились вдребезги, но руки, как ни странно, остались целы: ни царапины, ни пореза.
Я прошел в кладовку, залез пыльный чердак, и здесь на меня нахлынули новые воспоминания. Гостившая у нас тетка не терпела никаких шалостей и трепала меня за уши за каждый пустяк. Однажды она отправила меня пасти свиней. Я угнал их к речке, а сам лег на траву и стал читать книгу. Книга была про воздушные шары, парашюты и самолеты. Но больше всего мне понравился рассказ про Икара: о том, как он, не послушавшись своих родителей, поднялся высоко-высоко к солнцу, его восковые крылья растаяли, и он камнем упал на землю. Я. глотал слезы, представив мертвого Икара и его безутешных родителей, и в это время тетка схватила меня за ухо. Ее не интересовала трагедия Икара, ее интересовало, куда ушли свиньи. Она изорвала книгу в клочья, и судьба Икара вместе с историей воздушного флота поплыла по грязной речонке.
Прибежав домой, я залез на чердак и в безутешном горе просидел там до ночи.
Вспомнил, как в Жипках готовились к пуску электростанции. Уже утром к работе локомобиля все было готово, но пустить его решили в сумерках, чтобы было больше эффекта.
В тот день отец оделся по-праздничному, а мать сшила мне новые брюки. Были они не на лямках, а с ремешком и с настоящими боковыми карманами. Когда мы шли с отцом по деревне, мне казалось, что односельчане только и смотрят на мои брюки, и не вытаскивал рук из карманов.
...На электростанции уже собрались гости, члены правления. Когда смерклось, открылся небольшой митинг. Толпа весело гудела, вот-вот должны были пустить локомобиль. Чтобы протолкаться вперед, я зашел с другой стороны и стал пробираться между какими-то ведрами и бидонами. И вдруг, споткнувшись, полетел на пол, даже не успев вытащить рук из карманов. И тут же ощутил, что подо мной растеклось что-то скользкое. Ко мне подскочил отец и ахнул:
— Масло, масло пролил! Как мы теперь запустим локомобиль?