Полутьма
Шрифт:
«Сим, ну а где еще я мог наслаждаться таким зрелищем? Важное, детка, всегда лучше прятать на виду».
Задержав дыхание, пытаюсь проглотить воздух. Обманка, которая помогает.
Ни одна мышца на лице Сергея не дергается. Ледяное спокойствие. Его и полиграф вместе с сывороткой правды не расколет. Только вот сейчас он думает, что перед ним убийца. И если пришел за помощью, у меня есть шанс узнать правду.
– А ты в этом спец, да?
Его вопрос я уже практически не слышу. Он доносится сквозь какой-то густой слой, как через кисель пробираются слова. Дернувшись, чувствую,
Острая боль пронзает насквозь, заставляя ногу зайтись в судороге. Твою мать. Вцепившись пальцами в край столешницы, стараюсь нащупать себя здесь и сейчас, но новая судорога с криком выбивает меня на пол. Все исчезает вокруг. Остается только боль и страх, что ядовитыми волнами пронзает все тело.
– Такое зрелище, – вздох сожаления, – ладно, где эта дрянь? – кто-то трясет меня за плечи, а я шиплю.
Удар по лицу. Понимаю, что не первый, но ничего не могу сделать.
– То, что ты колешь. Где оно? – пытаюсь разглядеть за пятнами что-то перед лицом, но не получается, меня трясут за плечи. – Я сейчас перестану играть в рыцаря и останешься одна. Лекарство где?!
Лекарство. Цепляюсь за это слово, сжимая пальцы на чем-то твердом и прохладном. Облизнув губы, пытаюсь вернуть себе дыхание. Медленный вдох. Я дома. Выдох. У меня есть голос.
– Коробка, – выдавливаю из себя, – на холодильнике.
Успокаивающая прохлада исчезает и возвращается через целую вечность. Пальцы сдирают ткань с плеча, вгоняя иглу в мышцу. Словно железная рука сжимает меня, прижимая к чему-то крепкому, а я лишь чувствую, как судороги замедляются под действием транквилизатора.
– А теперь спать, – чей-то голос раздается над ухом, но я чувствую лишь, как сознание ускользает.
Так странно. Я не слышу его сердца.
Три года назад
Жжет. Ощущение того, что кожа сейчас просто слезет от давящего жара. Я горю? Но тогда почему это только рука и лицо? Облизнув пересохшие губы, отворачиваюсь от источника. Пошевелить рукой нет сил. Чувствую, что дернулся лишь палец.
Какой-то отвратительный писк проникает в голову, а я пытаюсь открыть глаза.
– О, боже, Женя, закройте жалюзи! – кричит кто-то, а по помещению разносятся звуки шагов.
Одни – точно принадлежат мужчине, суетливые, торопливые. На полу плитка. Слышу, как стучат высокие каблуки девушки, что несмотря на показную спешку идет к окну медленно, старательно пытаясь изобразить модельную походку. Но вот жар исчезает, и с губ срывается невольный стон.
– Простите, это недоразумение, – бормочет мужчина, а я сглатываю слюну, – видимо, утром кто-то из уборщиц не закрыл.
Вернее, просто сглатываю, потому что слюны нет в помине. Пересохшее горло отзывается тупой болью.
– Пить, – выдавливаю из себя.
Мужчина осторожно усаживается рядом. Его движения слишком аккуратны, а в голосе сквозит какое-то сомнение. С тяжелым вздохом мне все же удается разодрать ресницы. От света морщусь, а перед глазами пляшут цветные пятна.
– Вы, – он кашляет,
Боже, что за тупой вопрос. Отвратительный писк раздается где-то справа над моей головой, но я не могу выгнуться так. Поджав губы, щурюсь, рассматривая белое убранство помещения. Госпиталь. Это определенно палата. Голова трещит, а горло снова саднит.
– Воды, – перевожу взгляд на седого мужчину в очках, что удерживает пальцами диктофон, – доктор Альберт Госман?
– О, вы даже узнали меня, Сима, – он улыбается, косясь на диктофон, – Женя, принесите воды!
Торопливые каблучки цокают к выходу и останавливаются недалеко от входа. Слух улавливает шум воды. Кулер.
– Он сдох? – доктор дергается и хмурится.
Протянув руку к пищащей штуке, нажимает какие-то кнопки, и раздается гудение. Из щели выползает бумага с цифрами. Судя по тому, что ко мне подсоединена куча проводов, это мои показатели. Но все это мало меня сейчас волнует. Я жива, сердце бьется ровно, сама слышу это. Так же, как и чувствую ненависть, с каждым ударом она расползается по телу все сильнее.
– Он сдох, доктор? – повторяю свой вопрос, внимательно глядя на лицо Альберта.
Доктор хмурится. Устало вздохнув, проводит пальцами по лбу, разглаживая морщины. Его лицо какое-то осунувшееся, а под глазами залегли темные круги. А еще веко доктора дернулось, когда он взглянул на распечатку.
– Сима, – морщинистые пальцы сжимают мои, – вам сейчас нужно думать о себе. Поправляйтесь, полковник сам вам все расскажет.
Пытаюсь перечить, но “шустрые каблучки” наклоняются вперед, осторожно прислоняя пластиковый стаканчик к моим губам. Сообразительная девочка. Приоткрыв рот, чувствую, как спасительная влага проникает внутрь, успокаивая и наконец заглушая жажду. Не заметила даже, как осушила стакан полностью. Женя делает два шага назад и внимательно всматривается. Взгляд у них с доктором одинаковый. Нахмурившись, я сжимаю пальцы доктора.
– Что со мной?
Глаза Альберта бегают. Он переглядывается с медсестрой, думая, что я не замечу? Конечно, Сима напортачила и сильно. Но это не делает меня дегенератом. Кадык доктора дернулся, а пальцы потянусь к вороту рубашки, растягивая его.
– Сима, вы живы – это главное.
Вновь прислушиваюсь к своему сердцебиению. Точно, не показалось. Удар за ударом. Да и на этом чертовом экране, к которому повернуться стоило всех моих сил, светится показатель пульса. Значит, «жива» во всех смыслах.
– Свет, – нахожу в себе силы держать пальцы на ладони доктора, – почему он ранит меня?
– Вам показалось, – слишком поспешно говорит доктор, – просто уборщица не закрыла утром жалюзи и вы весь день пролежали на солнце, вот и все.
– Поэтому у меня слезла кожа? – киваю на покрасневшую левую руку.
– Сейчас правда лучше отдыхать, я расскажу после, – вновь кидая взгляд на медсестру, говорит доктор, а я сжимаю пальцы сильнее.
– Нет. Сейчас.
Доктор дергается, а я удивляюсь, как еще не выпустила его пальцы. Каблучки несутся к выходу, и я понимаю, что через пару минут меня вновь усыпят.