Полведра студёной крови
Шрифт:
– Если расскажу, всё равно не поверишь. – Я решил больше не гнать пургу и выложить всё как есть.
– Говори, чего уж там, – улыбнулся следователь. – Ты здесь столько всякой хуйни нагородил, что одной меньше, одной больше, не суть.
От меня не ускользнула перемена в поведении Малая. Судя по тому, что о нём говорили покойный дедок и тот хлыщ охранник, этот местный держиморда был не прочь вместе с показаниями вытрясти из заключённого и душу, оставаясь при этом в рамках их ебанутого закона, берущего свои традиции ещё с довоенных времён. Эдакий бюрократ-садист. А теперь мужик перешёл на «ты» и вещал доверительным тоном.
– Ну что ж. – Я устроился поудобнее на металлическом стуле, с которого то и дело норовила соскользнуть моя изрядно похудевшая за последние дни задница. – Тамошние карпинские пацаны – не самая первая
– Это нормально. – Малай выпустил кольцо дыма и принялся наблюдать, как медленно оно тает в воздухе. – Ещё мой отец рассказывал, как наш поисковый отряд забрался далеко на север от Ивдели. Тоже, как вы, на лыжах шли. Не знаю, на кой их туда занесло, но в один прекрасный момент парни скатились с горки и за густыми зарослями сухого камыша обнаружили озеро. Да. Когда они сняли лыжи и продрались сквозь сухостой, то встали как вкопанные, потому что перед их глазами раскинулась голубая водная гладь, над головой светило яркое солнце, а вокруг среди зелени носились стрекозы и порхали бабочки. – Малай сделал блаженное лицо и изобразил пальцами порхающих божьих тварей. – Парни сразу сопрели и принялись скидывать полушубки и меховые штаны. Хорошо, один из них зацепил ремнём спусковой крючок ружья и заряд дроби в бок вернул его приятеля к действительности. Шкуру только немного попортило, но зато мозги на место встали и не замёрз никто. Сразу обратно все оделись и свалили оттуда. Потом уже у дикарей узнали, что это было священное озеро Ваткотур, где на острове стоит статуя Золотой Бабы. Причём на карте оно в двухстах шестидесяти километрах на север отсюда. Не мог тот отряд так далеко зайти. А до того две группы, ушедшие в этот проклятый город, так и не вернулись. И позже ещё несколько человек пропали. Это уже при мне. А вы вот, значит, вырвались. Я вас даже зауважал слегка.
– Может, по этому поводу выпьем на брудершафт и разойдёмся, – прервал я красноречивого следователя. Сейчас он играл роль доброго, и надо было ковать железо, пока горячо.
Кстати, нехилый кадровый голод у них тут. Малай тебе и добрый, и злой следователь одновременно, и ещё опричник заодно. Может, мне палачом у них тут на время устроиться?
– Разойдёмся, когда время придёт. – Малай выбил трубку в мусорную корзину и достал стопку чистых листов с карандашом. – А пока нарисуй мне, где вы с карпинскими схлестнулись. Помнишь?
Я вздохнул и представил себе карту. Прижали они нас где-то под хвостом птички, в Ольгиной интерпретации больше похожей на слона.
– Какой мне с этого интерес?
– Послезавтра суд будет. Я там на стороне обвинения. Замолвлю за тебя словечко.
– Ух, ёбтыть! Так у меня ещё и защита будет?
– Конечно.
– Адвокат?
– Да, если пожелаешь.
– Хороший адвокат-то?
– Так себе. Профессия эта у нас непопулярная. Платят мало. Есть такой Калабин Игорь Максимович. Адвокат и по совместительству библиотекарь.
Бля! Это что же, ему ещё не доложили или издевается, сука? Ну хер с ним. Доживём до суда, увидим.
Глава 28
Удивительно, но при моей профессии я ни разу не был судим, хотя попадался. Дважды.
Первый раз это случилось на заре трудового пути, когда недостаток опыта компенсировался лихостью и задором. Дело было в Сергаче. Чудной город с чудными людьми. Валет передал мне заказ на владельца тамошнего рынка. Я забрался к нему в спальню, но блядская собака подняла шум, и охрана застала меня с поличным – метящим кинжалом в сердце их спящего безмятежным сном хозяина. Крик, стволы, набат! Будто война началась. Я в окно. Неудачно приземлился, подвернул ногу, был схвачен и отхуячен. Но самое интересное началось позже, когда ко мне в камеру пришла строгого вида тётка и, узрев изрядно помятого пацанёнка лет тринадцати в кандалах, подняла такой хай, что вся кутузка на ушах стояла. Наибольшую интенсивность имели вопли: «Это ведь ребёнок!!!» и «Садисты больные!!!» Меня расковали, помыли, накормили и устроили аудиенцию с шумной посетительницей, где я, конечно же, пустил слезу и двинул проникновенную речь о своей тяжёлой жизни и отсутствии любви в ней. Баба лет сорока. Нестрашная, но явно страдающая
Во второй раз я попался совсем глупо. Дело сделал чисто, а вот уйти красиво не смог. Ноябрь был, подморозило уже прилично. Впопыхах не разобрал дороги, поскользнулся и кубарем в реку. Промок до нитки. А холод собачий. Не такой, конечно, как теперь снаружи, но за мокрую жопу-то хорошо прихватывает. Пришлось костёр развести, чтобы обсохнуть. Хоть и знал, что идут за мной по следу, а делать нечего. Ребята оказались шустрее, чем я предполагал. Выследили, окружили, а дальше по известному сценарию: схвачен, отхуячен, в клетку брошен, жду суда. Но опять не судьба. В ночь перед этим интригующим процессом загорелась чья-то баня, огонь перекинулся на избы, и пошло-поехало. Не воспользоваться суматохой я не мог, как бы ни хотелось мне поучаствовать в торжестве правосудия. Задушил цепью охранника, решившего изъять для нужд пожаротушения мою парашу, и был таков.
Но в этот раз, похоже, Фемида настроена серьёзно, и вырваться из её цепких объятий не удастся.
Следующие сутки я провёл, бездеятельно валяясь на нарах и экономя энергию, оставшуюся со вчерашней кормёжки. Силы в решающий момент лишними не будут. А в том, что момент это наступит без промедлений, сразу после так называемого суда, я не сомневался.
Ночь перед казнью – это особенная ночь. Во всяком случае, в классических приключенческих романах, где томящийся за решёткой герой строчит мемуары в назидание потомкам, а перед рассветом в камеру к нему приходит дюже горячая девка, и они ебутся на соломе в последний раз. Эх, романтика!.. Но ко мне перед рассветом никто не пришёл. И даже мемуары кропать не потянуло. Единственное, на что хватило моего творческого запала, – накорябать ложкой на стене «Ткач – мудак». А потом меня повели судить.
Нарезав километра два по лестницам и коридорам, я со своими конвоирами в конце концов оказался в большом зале, со стенами, обшитыми фанерой, выкрашенной в ядовито-зелёный цвет, множеством скамеек, высоченной трибуной перед ними и клеткой справа от неё.
Моя надежда забраться наверх для произнесения бравурной речи в свою защиту не оправдалась, и я был помещён в клетку, довольно низкую, где наверняка выглядел виновным без всяких доказательств, не имея возможности даже гордо распрямить спину, чтобы посмотреть на своих обвинителей с должным презрением. Тем не менее я изыскал возможность устроиться на узкой скамье с максимальным достоинством и прочистил горло, готовясь отстаивать собственную невиновность.
– Ах, сука! – возмутился один из моих конвоиров, когда смачный плевок нашёл последнее пристанище на его ботинке. – Сделай так ещё раз и…
Я приготовился удовлетворить просьбу представителя власти, но тот, не дождавшись, отскочил в сторону.
– Чёртов выродок! Ничего, скоро ты своё получишь.
– Тут ты прав. Я своё всегда получаю.
Конвоир собрался что-то возразить, но нашей беседе помешал дедок в дурацкой чёрной мантии, быстро просеменивший по проходу и взгромоздившийся на стул за кафедрой. Следом за дедком в зал вошёл долговязый мужик в чудном костюме из давно полинявшей серой ткани и в очках с треснувшим стеклом. Положил папку на стол, стоящий против кафедры, и, усевшись за него, переключил своё внимание на мою скромную персону.
– Какие-то проблемы? – поинтересовался я, весьма быстро устав от игры в гляделки.
– Простите?
– Чего пялишься?
Долговязый вздрогнул и, поправив очки, отвернулся.
– Тихо, подсудимый! – подал вдруг голос дед с кафедры и треснул по ней здоровым молотком. – Вам ещё дадут слово. Впустите граждан, – махнул он рукой конвоирам, один из которых тут же метнулся к центральному входу.
– Хуясе! – присвистнул я, когда через распахнувшиеся двери в зал хлынул поток народа. – Требую свою долю с проданных билетов!