Поляна №3 (9), август 2014
Шрифт:
Есть тайна и у меня. Эта история – живая, она не окаменела в слоях моей памяти, она наверху и всегда там останется. Мало того, мне иногда кажется, что она будет иметь продолжение. Но это только кажется, продолжения не случится, знаю. Воспоминания о тех днях я смакую уже не один год, осторожно, почти с трепетом зажигая словно свечи, строго отмеренные кусочки памяти. Так пьют хорошее вино, так читают хорошую книгу, поглядывая, сколько еще осталось. Думается мне, что вспоминаю я о любви и даже в этом почти не сомневаюсь, потому что нет у любви законов и правил, она может быть взглядом, словом, прикосновением, может длиться год, день, минуту даже. И ничем не хуже той, которая длится всю жизнь, хотя такой и не бывает, по-моему.
Та моя
Курорт был запредельно дорогим, от этого – почти безлюдным. Закаты казались предсмертными, – они разгорались и затухали в минуты, а потом наступала темнота и тишина, которую трудно ощутить живущим.
Я, молодящийся сорокалетний мужчина, никому не позволял называть себя Владиславом Алексеевичем, ото всех требовал, чтобы называли по имени – Влад. Модный московский продюсер, я вкладывал деньги в тупых как крольчихи смазливых девиц с периферии, дабы привести их в товарный, то есть сколько-нибудь столичный, вид. Они ненадолго становились с моей помощью модными попсовыми верещалками, после чего я цинично извлекал из них вложенные деньги с прицепленными богатыми процентами. Зажженные мною звезды гасли быстро, но приносили два-три урожая в сезон, что для средней полосы неплохо. То, что я занимался в те времена конкретной фигней, нимало меня не смущало. Я мог позволить себе все.
Она звалась Патриция, была замужней степенной англичанкой, немного за тридцать, в том самом возрасте, когда женщина определилась в желаниях, а значит, научилась говорить милые глупости только к месту и смирять порывы. Она была невысокого роста, худощава, не слишком красива; нос с горбинкой, очень белая, покрытая неяркими веснушками кожа, светлые, с подкрашенными корнями, волосы. Глаза выразительные, хотя и неяркие, в них отражалась скука и некоторое высокомерие, а скорее – белесое небо Англии, сквозные ее ветра и неистребимая гордость древнейшей метрополии.
При ней был и муж, рыжий ирландец с унылым, длинным носом. Патриция снисходила до разговора с ним, когда он, благоухая особым ирландским потом, возвращался с теннисного корта, где проводил большую часть времени. Звали его Шон, на людях он не проявлял к жене никакого интереса, постоянно вертя по сторонам головой и глядя куда угодно, только не на нее. Вставал очень рано, смешно подкидывая колени, совершал часовую пробежку, принимал спа-процедуры и уходил до вечера играть в теннис. Около семи он отыскивал Патрицию, ритуально целовал ее в щеку и уезжал в город. Оставался там до полуночи, а то и позже, поскольку неведомо как сумел отыскать на окраине настоящий британский паб, где быстренько обзавелся друзьями, так же ценящими мужскую солидарность.
Для завершения диспозиции надо заметить, что в то время на меня напало увлечение русским декадансом начала прошлого века. Я выискивал малоизвестные стихи рано умерших русских поэтов, заказывал нищим композиторам музыку на эти стихи, сотворил даже пару певичек с соответствующей внешностью, для клипов-однодневок. Успеха это не имело, денег приносило самую малость, и я плюнул. Мое увлечение, тем не менее, продолжалось. Я балдел от Брюсова, от фиолетовых рук на эмалевой стене, от поэтов одесской школы, раннего Багрицкого, раннего Скрябина, но, более всех, от Вертинского. Александр Николаевич навсегда покорил меня тем, что привнес в полную пустоту, в голую сексуальность и рефрижераторную холодность русского декаданса немало человеческого и пронзительного. Отразилось мое увлечение и на внешности: я намеренно худел, отпустил длинные волосы и даже втайне просил у подружки-гримерши совета, как сделать натуральную синеву под глазами, чтобы она не смывалась быстро. Вот, собственно, и вся диспозиция.
Минуло три дня после того, как я отоспался, отошел от мыслей о своей неприличной деятельности на родине и впервые позволил себе утром не пользоваться
– Как вы думаете, сэр, это не слишком вызывающе?
Я не могу теперь сказать, что произошло со мной в тот момент, на меня напал столбняк, ступор, или даже случилась кома. Я молчал, я не находил слов. Передо мной была вроде как и обычная женщина, не слишком красивая, но я замер в изумлении. Мое молчание становилось неприличным, и я прошептал по-английски невесть откуда выпрыгнувшие стихи:
– I made my song a coat
Covered with embroideries
Out of old mythologies
From heel to throat [3] .
Она застыла, ее руки опустились, и ярко-оранжевое парео медленно сползло с ее тонкого тела, ложась кольцом вокруг ног.
– Вы читаете наизусть Йейтса… – так же шепотом произнесла она. – Почему вы так бледны?
– Я не знаю…
– Пойдемте, – она посмотрела на меня снизу вверх. – Пойдемте. Цвет у парео отвратительный, я не люблю ядовитые цвета, сама не знаю, что на меня нашло.
Мы вышли из неживой прохлады магазина, окунувшись в жару и влагу пахнущего цветами воздуха.
– Меня зовут Патриция, – она протянула мне маленькую ладошку. – Я сразу поняла по вашим глазам, что выгляжу ужасно в этом балахоне. А как зовут вас, незнакомец, читающий наизусть Йейтса? Вы англичанин? Не могу определить акцент.
Я немного пришел в себя, пытаясь понять, что это было, почему меня будто стукнуло по затылку, почему Йейтс, почему мне хочется смотреть и смотреть на эту совсем неяркую женщину, которая вовсе не в моем вкусе.
– Меня зовут Влад, я из России, – мой ответ получился смущенным, неловким.
– Лэд…, – она не смогла правильно выговорить мое имя. – Лэд… Ну что же, рада знакомству. У меня никогда не было друзей из вашей страны. Говорят, там всегда плохая погода…. Впрочем, не хуже, чем в Лондоне. Я голодна, может быть, перекусим?
Так мы познакомились.
Нет, не зря говорят, что в сорок лет с мужчиной происходят странные вещи. Когда все течет ровно, строго в своем русле, не выходя из берегов, в тебя вселяется сильное, но очень обманчивое ощущение, что ничего не может измениться. Жена становится привычной мебелью, этаким шкафом, куда складываешь куски своей повседневности на длительное хранение. Работа, пусть и приносящая немалые деньги, – идиотской и никому не нужной. Друзья – говорящими правду кому угодно, только не тебе. Любовницы – быстро надоедающими, потому что всегда чего-то хотят, взаимности чувств уж непременно. Далее – по всем пунктам. Ну, а когда возникает стресс – любой, со знаком плюс или минус, реальный или придуманный, в сорок лет, именно в этом нежном возрасте вдруг подхватывает неизвестно откуда взявшийся ветер и несет, несет…. Иногда уносит черт знает куда, а иногда бросает. Если бросает, то имеются только два варианта. Или ползешь, уже самостоятельно, в развалины прошлого. А там – в прошлом, только развалины и есть, ведь ты долго отсутствовал, а значит, некому было приглядеть за порядком. Или поднимаешься, стиснув зубы, и с криком: «А, пропади все пропадом!», ищешь пропавший воздушный поток. Если находишь, снова ныряешь в него, и тебя снова несет в неизвестность, которая лучше развалин, пусть и уютных, домашних. Лучше хотя бы потому, что – неизвестность. Потоки, правда, капризны, они редко принимают обратно когда-то выброшенного…