Полярник
Шрифт:
Перед самой надстройкой зацепился карманом комбинезона за поднятый береговой трап, и тут же меня накрыла волна, пребывающая до этого в засаде. Сбить с ног у нее не получилось, но намочила меня до нитки. Вдобавок, карман порвался с мясом, чуть ли не до середины задницы. Это разозлило меня еще больше.
Я вошел в ЦПУ, оставляя за собой мокрые следы. Три пары глаз воззрились на мое явление.
— Что, не ждали? — свирепо сказал я и дернул за болтающийся карман, как за кольцо парашюта.
Комбез порвался окончательно и часть его (нижняя) сползла, ничем не удерживаемая, до колен. «Перебор!» — подумал я про себя, увидев открытые
Дед изменился лицом, бочком-бочком пробрался мимо меня и шмыгнул вон. Второй механик, казалось, впал в ступор: взгляд его остановился и приобрел неестественное остекленение. Из открытого рта пока не показалась струйка слюны, но к этому все шло. Лишь электромеханик Витя учащенно моргал, не зная, то ли смеяться, то ли тревожиться. Для порядка я ему подмигнул. Он сразу успокоился:
— Ну, ты даешь!
— Да шутка! — сказал я и пошел переодеваться. С того вчера и до самого дембеля в машину я больше не спускался. Целых десять дней. Если бы кто мне сказал, что столько времени буду плавать на судне, не обременяя себя работой, да еще и получая за это зарплату — не поверил бы. Хотя, нынешнее положение нисколько не радовало меня. Вроде бы деньги идут, дома пока еще зима, по алармам бегать не надо — ходи по палубе, дыши бризом. Но не тут-то было, каждый прожитый лишний день здесь представлялся вычеркнутым из жизни. В голове плотно засела гениальная песня «Art of noise» под бодрым названием «Paranoimia». Настолько плотно, что я про себя распевал ее, когда садился с чемоданом в машину агента, дабы отправиться в аэропорт Токио.
Мне помахали с борта все, от кого я ожидал прощальных салютов.
Проходная порта располагалась в зоне прямой видимости с судна. Представляю, как удивился весь судовой народ, когда к моему такси набежала целая орава то ли полицейских, то ли секьюрити. Все одеты они были по последней японской милитаристской моде: в шлемах с белыми крестами на макушках, в гольфиках и белых перчатках. Каждый беспрестанно вращал привязанную к кисти дубинку. А уж как я удивился!
Меня чуть ли не насильно выволокли из машины. Говорить со мной пытались только на японском языке. Агент растерялся до невозможности, замер столбом, подняв руки и забывая переводить.
— Что вам нужно? — спросил я ближайшего ко мне человека.
Мне ответил целый хор голосов. Они пытались перекричать друг друга, махали перед моим носом дубинами. Словом, ответа я не понял.
Мое разрешение на выход из порта ходило по рукам, каждый считал своим долгом ткнуть в него пальцем и прокричать нечто нелестное. Может, им моя фотография не нравилась?
— Агент, что происходит? — попытался докричаться я до совести своего сопровождающего.
Тот, наконец, обрел некоторую способность разговаривать.
— Сегодня нет возможности покинуть судно.
— И, позвольте мне узнать, по какой же причине? — мгновенно закипел я, но пар пока не выпустил, то есть, пытался взять себя в руки.
— Они говорят, сегодня в таможне выходной, завтра будет работать. Завтра можно будет уехать, — проговорил не очень уверенно агент. Слышно его было плохо, потому что кодла в гольфиках немилосердно галдела.
— Закройте рты, вы, якудзы! — гаркнул я, добившись тишины на несколько секунд. Толпа поняла только последнее слово, но оно им, видимо не понравилось, потому что они выстроились свиньей и начали оттеснять меня от машины с моим чемоданом.
— Так скажите им, что я согласен ждать до завтра! —
— Нельзя! У Вас разрешение оставаться в Японии только вместе с судном! — парировал агент.
— Но пароход через два часа уйдет! Что делать?
— Придется ждать до следующего раза! — агент обреченно развел руками.
Я перешел на русский язык.
— Ах вы, сукины дети, японские городовые! В чем же моя вина?
Наседающие на меня осколки самураев зло сопели, пытаясь вытолкнуть меня в сторону парохода. По их логике мне нельзя было пребывать в Японии, а чемодану моему можно! Агент кричал свои извинения и вовсю намеревался уехать. Вместе с моим багажом.
Я резко подался назад, потом вбок и с криком: «Банзай!» в два прыжка добрался до машины, открыл дверь и вытащил свою кладь.
Люди в гольфиках тут же бросились на меня, хватаясь за ручку моего боевого чемодана. Что им нужно было? Это меня уже не интересовало. Я костяшками пальцев ударил по ближайшей руке на моей собственности. Рука резко одернулась и заорала нечеловеческим голосом. В это время я придал своему багажу ускорение, каким промышляют на легкоатлетических соревнованиях метатели молота. Японцы, что поближе, повалились, как кегли. Другие стали жалить меня дубинками.
Агент от греха подальше с визгом рванулся вдаль, только следы от покрышек на асфальте остались. Я, вращаясь, отступал к пароходу. Как только голова не закружилась от таких фуэте? Хорошо, что чемоданная ручка выдерживала и не отпускала чемодан нелегально улететь в Японию. А тут и подмога подоспела.
С криками: «Мочи козлов!» на нас набежала наша судовая братва: старпом, электромеханик, филиппинские палубные матросы. Японцы сразу же выстроились в колонну и умчались на проходную, где злобно затаились, высматривая новую добычу.
— Что, мне опять на это корыто? — застонал я.
Старпом только похлопал меня по плечу, Витя приобнял за талию и поволок по направлению к трапу. Кто-то из матросов тащил мой чемодан.
Пока я приходил в себя от такой подлой провокации, капитан в испуге, что нужно будет что-нибудь предпринимать, без промедления ушел, а, точнее, убежал в запой.
Мы опять поехали в Китай.
Каюта, предоставленная мне в распоряжение, была по соседству с судовой амбулаторией. Давно прошли те времена, когда в судовых ролях значился врач. Сократили его одним из первых, как ненужного и вредного элемента. Но специальная каюта на пароходе в наличии быть должна. Шкафы с медикаментами, особая кровать — каталка, изолированная сточная система — все это было в готовности, но использовалось, к счастью крайне редко. Еще одним ее достоинством было то, что она располагалась в уединенном коридорчике. А мое новое пристанище — поодаль. Стало быть, атмосфера окрест была спокойная, без лишнего топота и хлопания дверей. Первый день после фальстарта дембеля я отсыпался в тишине. Спал почти сутки, пропуская убогие приемы пищи. Меня никто не беспокоил, телефон не звонил. Это было неожиданно. Когда я впервые вышел из добровольного заточения, оказалось, что стоит глубокая ночь: в иллюминатор, плотно закрытый шторами, я как-то не выглядывал. Организм требовал еды. Доброй еды здесь не бывало, поэтому я довольствовался сыром, одиноко томившемся в холодильнике, с пресным китайским хлебом. Провизионки (там, где хранились запасы еды), как то водится, были на замках. Чтобы особо голодный моряк не залез и не причинил урон политике экономии.