Поминки
Шрифт:
Дед Пимен покачал головой, встрёпывая седой хохолок на затылке, и подивился:- Да, дьякон - ты долго молчишь, думаешь о чём-то, а потом такое ляпнешь, к чему не всякий учёный тяму имеет.
– Раздумья о жизни делают человека мудрее. Разве вы сами не размышляете наедине с собой о любви и о боге, о всякой политике? Я уверен, что каждый из вас по-своему мудр.
– А как ты мыслишь - у животных есть душа?- Тут Пимен поправился:- Нет, я не про то как они ластятся к нам, узнают любимых хозяев, и иногда пускают слезу - а вот в господнем смысле, в величайшем. Потому как если
– Чего?! Дедушка, ты не трёхнулся?- грубовато схохмил уже изрядно захмелевший Толик.- Помрём и сгниём, ничего не останется.
– Дурак ты,- спокойно и потому весомо вступил в беседу Степан-здоровяка.- Я сам об этом частенько думаю, когда вдруг сердце прихватывает - тяжело умирать просто так, словно раздавленный клоп.
Но дьякон его успокоил, да и всех за столом:- А ты, Стёпа, не клоп - ты бессмертный. Душа, мужики, неуничтожима - нет во вселенной таких силков, чем её можно поймать, нет темницы куда посадить, и топора которым рубить. Если, конечно, сами себя не загубите.
– А вот скажи, дьякон,- Федька, быстренько проглотив квашеную капустку, пригладил ладонью усы.- Гитлер свою душу навечно сгубил? Неужели дотла испарился?
– Да чёрт его знает. Я даже не могу представить тех мук, которые суждены такому исчадью.
– Вообще-то политики должны судиться не только за свою судьбу, но и за тех людей, которых брали под свою опёку. А то он, гавнюк в белых перьях, наобещает рога изобилия, а после выборов показывает народу копыта да хвост.
Видно было, что Степан осерчал, вспомнив кое-чего из личного; Фёдор тоже заиграл желваками, да и дедушка Пимен нахмурился-набычился в меру своей озлобленной дряхлости. Только трое других - Толик, Митрий и чернявый - в размахае пьяного уважения почти уже без мысли гуртовались вокруг своей общей бутылки.
Толик поднялся, качнулся слегка, и гордо сказал:- Пойду отолью,- как будто отливать собирался из серебра или золота. Но не отойдя и пяти шагов, он спрятал своё толстое тело за тоненьким саженцем, и притворившись невидимым, с трудом расстегнул ширинку. У его ног глухо и недобро зажурчала земля, обиженная и описанная. Митрий брезгливо передёрнулся: ведь эти двое только что клялись ему уважением, дружбой, были согласны на подвиг втроём - а вот не смогли справиться с одним мочевым пузырём.
И он оскорблённо подсел к другому разговору:- Эти ваши политики-депутаты-чиновники самые настоящие дешёвки.
– Неужели все?- насмешливо удивился дьякон.
– До одного. Точно тебе говорю. Я их в городе покупал по пятьсот долларов.
– Настоящих, американских?- ошарашенно спросил чернявый. Увидев, что мужики кучкуются вокруг дьякона, он и сам подлез ближе.
– А то каких же.- Митрий надул пьяные губы, выпузыривая изо рта гордыню и спесь.- Они как и проститутки, цену в городе держат.
– И за что же ты им дань платил?- Пимен сначала попнулся к Митькиному носу, чтобы лучше всё слышать, от любопытства; но почуяв густой запах сивухи из его рта, из ушей и волос, закрыл своё фу ладошкой.
Митрий обвёл всех пустым бычьим взглядом, пожевал что-то во рту,
Тут опять я бы вам поведал об этих Митиных приключениях, чтобы вы были в курсе как общаться с депутатами и чиновниками - куда их посылать и в какое место подмазывать; но боюсь, что в процессе жизненного бытия вы уже успели вкусить все прелести их прости...господи работы.
– Дааа, вот как бывает,- сочуствующе вздохнул дедушка Пимен; и раскурил сигаретку, пока мужики делились своими воспоминаньями о свиданиях - то в кабинете у председателя поссовета, куда с большим скандалом еле впустила секретарша, да и то на коротенькую минутку, то во дворе огромного дома начальника по коммуналке, где с лаем и визгом рвалась с цепи здоровенная сытая овчарка, сука, так и норовя вцепиться в беззащитное горло.
– Митрий, не матерись ты так долго и грубо.- Дьякон стал немного печален, оттого что в такой прекрасный общительный вечер, когда можно было бы почерпнуть из души друг у друга всякую благость, отдельные мужики поливают ругательствами свою прошлую, да и нынешнюю жизнь, вспоминая и ожидая в ней только плохое.
– Это точно,- поддержал мягковатый Степан.- От твоих матюков уши вянут. Потому что ты злой. А вот так бывает, что из уст доброго человека любое ёбтвоюмать слышится как стихотворение.
– Как песня,- вступил и дед Пимен.- У меня Ерёма так иногда разговаривает со мной, когда ластится после обиды. Скажет хрен - и подходит на шажок; потом ляпнет какую-нибудь манду - и подползает к самым ногам, чтобы обнять меня за валенки. А я уже вырваться не могу, не в силах, и поэтому приходится прощать дурака.
– Ну и хитёр он у тебя, дедушка,- засмеялся Фёдор, брызнув водкой из набитого рта. Чернявого тут же стошнило, и он едва успел нырнуть со своим ртом под стол.
Мужики сделали вид, будто и не заметили; но Митрий опять передёрнулся - ему зримо стало обидно, что в собственном доме и ссут, и блюют, и вообще попрекают по всякому.
– Это я-то плохой?- Он взял бутылку и хлебанул из горла. Но уже не лезло - всё растеклось по бороде.- Да я лучше вас всех. У меня магазин здесь и в городе, большой дом. А джип мой видели? не чета вашим задрипанным.
Хоть и стало западлисто на сердце от этих его слов, но ведь действительно виноваты, что злоупотребили гостеприимством; и мужики, смущённо поглядывая друг на друга, склонили головы над тарелками. Вид у них был такой, словно бы они скорбно поминали старушку, но на самом деле думали о том, как разойтись без скандала.
– Митрий, всё хорошо. Ты молодец, и семья у тебя замечательная, и тёща умница, что помогла с деньгами.
– Кто? Тёща? Эта брехливая сука?!- Митька вызверился в лицо дьякону будто в ненавистную харю.- Да она всю жизнь просидела на шее у тестя, и пока он горбатился со своей фирмой, блядовала втихую!