Поминки

Тимофеев Лев

– Мерин стоит неподкованный, денег нет. Сюда добирался на попутках.

И обратно так же поеду.

– Что же бизнес?

– Я, Анатолий Викторович, продал свой бизнес.

– Что так?

– Вынудили.

– Бандиты наехали?

– Наехали, но не бандиты, а некоторые госструктуры.

– Расскажи, я все-таки депутат…

– А

что рассказывать? Вы, поди, знаете, как это бывает. Вызвали, предложили стучать на партнеров, сказали, что закроют глаза на мои дела, но чтобы обо всех сделках они знали. Я отказался. Тогда мои партнеры (они-то, наверно, не отказались) один за другим перестали иметь со мной дело. И всё… Продал за бесценок. Обычная российская история. Не так ли?

– Пожалуй, – согласился Митник. – А что ж ты от бабки-то сбежал?

Она, поди, обидится.

– Нет, теперь решит, что я с вами уехал… Дед в завещании написал: мол, скажи Жорику, что я для него ничего не нажил, пусть сам обходится. Жорик – торгаш, все продаст, а дед, видите ли, терпеть не мог само слово “продать”… (“А как же дом продать – и Галю в богадельню?” – подумал Митник, но промолчал.) И она так это жестко мне прочла, как будто я претендовал на что. Как будто что-нибудь ухватить приехал. Обидно. Старые люди все-таки все слегка чокнутые…

Я полежал, полежал в зале на диване, встал, оделся – и ушел. Жалко, конечно, что дождик начался.

– А зачем ты вчера за столом про деда придумал? – Митник на секунду повернулся в его сторону.

Жорик чуть помолчал.

– Да пойдите вы все… – и он яростно выругался. – Я, может, и придумал-то только, что ему все равно – я или отец. А ему, конечно, не все равно… И еще эта Щучка, подруга ваша… Уж кто бы говорил… Ведь она же специально приехала, чтобы картинки хапнуть.

– Ну, как это, – укоризненно протянул Митник. – Ну что ж ты гонишь на людей.

Жорик вдруг успокоился и засмеялся:

– Хотите пари? Я сам эту схему продумывал, но решил не лезть…

Дело проще простого. Музей долго не протянет, районные власти вскорости станут переводить его в Прыж, объединят с местным краеведческим музеем, об этом уже и на похоронах между собой говорили, я слышал.

При передаче фондов будет выбраковка – малоценное спишут…

Старообрядческие-то картинки в научном обороте еще не были. Дед хотел, чтобы отец ими занялся, а когда его не стало, вообще в каком-то ступоре был… А раз никто о них не знает, списать их – дело плевое, и вопрос только в размере взятки… И Щучка просидит в

Старобукрееве и месяц, и два – сколько надо, и свое возьмет. И всё.

И уехали картинки в Канаду.

Митник молчал. Все возможно. Но это уже не его дело.

– Вот и гостиница, – сказал он. – Спальник и тренировочный возьми на память… Может быть, дать тебе немного денег на дорогу?

– Спасибо, депутат Митник, – Жорик впервые назвал его так. – Мой дед

Федор Филимонович Пробродин был прав: мне двадцать пять лет, и я еще научусь обходиться в этой жизни самостоятельно.

Митник недалеко отъехал от Северного Прыжа, когда начало светать.

Небо было ясное. Дождь давно прекратился. Но теперь на дороге видны были коварные проблески молодого льда. Ехать быстро стало невозможно, и Митник подумал, что надо позвонить дочерям, чтобы они знали, что он в дороге, – на случай, если вдруг что-то случится… В последнее время каждая его поездка в Прыж была связана с какой-нибудь потерей: вот теперь он, скорее всего, пропустит важнейшую для его депутатской карьеры запись у Познера… Как-то все тут стало чужим… Он включил приемник и опять услышал все тот же шлягер: “You’ll love me until I kick off” – “Ты будешь любить меня, пока я не откину копыта”. Он засмеялся и подумал, что, пожалуй, ездить сюда больше не будет. А просто незачем.