Помнишь?..
Шрифт:
– Да, в этом я не сомневаюсь. – Эдди на прощанье похлопала кобылу и вышла из стойла. – Может быть, тебе попросить Джереми рассказать о ней?
– Я просила. Он не хочет говорить о ней. Эдди кивнула.
– Уилл такой же. Никак не заставишь его раскрыться. Не торопи Джереми. Наступит момент, и он расскажет.
Не торопи его. Казалось, все повторяют Саре эти слова. Но как трудно проявлять терпение, особенно когда она так сильно любит Джереми. Ей хотелось, чтобы они делили все – и радости, и печали.
Она посмотрела Эдди прямо в глаза.
– Я не страдаю от того, что он
– Ты мудрая женщина, Сара Уэсли. – Она направилась к дверям конюшни. – Пожалуй, мне пора возвращаться на ранчо.
Сара шла рядом с Эдди и думала: «Я не страдаю от того, что он любил Милли. Но только при условии, что он теперь любит меня.»
Джереми неторопливо шел по тротуару, притрагиваясь к полям шляпы в ответ на приветствия горожан и посматривая по сторонам, все ли в порядке в Хоумстеде. У него не было причин для волнений. Один день походил на другой, менялось только время года.
Он шел и наслаждался весенней погодой. Уже несколько дней держится хорошая погода. Небо такое яркое, что больно глазам смотреть на него, а воздух такой бодрящий, такой чистый. Скоро тоненькая корка грязи растечется в коричневое море. И тогда никто не будет радоваться весне, даже он.
Но за весной придут теплые летние денечки. Коричневая трава нальется сочной зеленью. Сквозь тучную черную почву пробьются всходы. Жеребята и телята засеменят за своими матерями.
Он вдруг подумал о Саре – вот она стоит в дворике перед конюшней и кормит кур, а солнце радостно играет бликами на ее светлых волосах. Он представил себе, как она развешивает белье после стирки, а на склонах холмов полно расцветающих цветов. Он вообразил, какой она будет с большим животом, где его ребенок, и почувствовал знакомое неистребимое желание скорее вернуться домой, обнять ее и целовать до тех пор, пока у нее не перехватит дыхание.
Громкий смех прервал его приятные мечтания. Он увидел идущих ему навстречу шестерых людей.
Все до одного были ему незнакомы, у них были длинные нечесанные волосы, лица заросли бородой, одежда давно не стиранная. Один из них, шлепнув другого по спине, грязно выругался, потом толкнул дверцу в салун, и вся компания ввалилась туда.
Джереми нахмурился. Компания ему не понравилась. Интересно, что они делают в Хоумстеде.
В этот момент его окликнул шериф Тернер, стоявший на ступеньках гостиницы Рэфферти. Джереми еще раз взглянул на салун, потом перешел улицу и подошел к Чэду.
– Лесорубы поднимаются в лагеря, – обратился к нему шериф, угадав, о чем думает Джереми. – Они приехали сегодня поездом из Бойсе. Скоро их будет целый поток. Присматривай за салуном. Обычно там начинаются все неприятности.
Джереми кивнул.
Чэд Тернер сдвинул со лба шляпу.
– В этом году будет ранняя весна. Еще немного, и ты сможешь засеять землю. Представляю, как тебе не терпится!
– Давно я не ходил за плугом и не пахал своей земли.
Чэд кивнул.
– Понимаю. Есть вещи, для которых рождается человек. Я сам всегда любил работать у горна. Не знаю, почему я дал Рэфферти и Мак-Лиоду уломать меня взяться за эту работу и стать шерифом. – Он
Джереми проследил глазами, как шериф вразвалку направился к салуну, и пошел к тюрьме. Пора возвращаться на ферму... и к Саре.
Из головы его испарились и возмутители спокойствия лесорубы, и его работа помощника шерифа. Стоило ему вспомнить Сарино имя, и он забывал обо всем другом на свете.
С каждым днем у него понемногу прибавлялась уверенность в будущем. Он начал представлять себе, как они вместе состарятся. Начал представлять себе, как рядом с ним в поле работает его сын.
Только бы продержаться до сбора урожая...
ГЛАВА XXXIII
Том смотрел, как доктор Варни снимает очки и трет глаза.
– Мистер Джонсон, думаю, у вас грипп. Рекомендую вам в настоящее время оставаться в постели.
Он снова нацепил очки.
Больной посмотрел на него лихорадочно блестевшими глазами.
– Но мы завтра утром уезжаем в лагеря.
– Вы поступите очень глупо, если отправитесь в такую поездку до того, как у вас спадет жар. Вам нужно полежать здесь по меньшей мере неделю.
Джонсон повернулся на бок и надрывно закашлял.
Доктор взял свой саквояжик и открыл его.
– Я пришлю рецепт на феназон и аммоний карбонат. Это поможет вам сбить температуру и облегчит дыхание. – Он кинул стетоскоп в саквояж. – Утром заеду посмотреть вас, мистер Джонсон.
– Я уже буду в дороге в лагерь лесорубов.
– Искренне сомневаюсь в этом, сэр, – сухо заметил доктор Варни, держа в руке саквояж, и повернулся к Тому.
Том шагнул к двери и, открыв ее, вышел из комнаты вслед за врачом. Проходя по коридору гостиницы, Том не спускал глаз с доктора Варни, заметив, как тот нахмурился и сжал губы. В конце концов он не выдержал и спросил:
– Это серьезно, доктор?
– Инфлюэнца может быть очень серьезной. Намного серьезнее, чем она кажется на первый взгляд.
– Но ведь вы же сказали, что это грипп.
Доктор Варни пожал плечами, и они стали спускаться вниз – доктор впереди, Том за ним. Когда они спустились вниз, Том опять зашел сбоку.
Доктор заметил вопрошающий взгляд Тома.
– Я читал статьи видного английского эпидемиолога доктора Чарльза Крейтона. Он не согласен с теорией инфекции применительно к инфлюэнце и стоит на точке зрения, согласно которой это есть следствие распространения по земле миазмов.
Том внимательно слушал. Он знал, что доктор обязательно спросит его мнение, еще даже не договорив до конца. Доктор всегда заставлял Тома делать самостоятельные заключения. Каждый больной был некоторым образом испытанием, и Тому не хотелось спасовать ни перед одним экзаменом, предложенным ему доктором.
– Доктор Крейтон ссылается на эпидемии тридцать третьего, тридцать седьмого и сорок седьмого года как на доказательство своей точки зрения, поскольку вспышка заболевания поразила население почти одновременно. Он утверждает, что это указывает на то, что болезнь не передается от человека человеку.