Помолвка
Шрифт:
— Пертуи, Пер-р-р-т-у-и-и-и! — Он открыл чемодан, сгреб в кучу носовые платки и положил в него.
— Пер-р-р… а, вот и ты.
Пертуи вошел в спальню размеренным шагом, — держа в руках пару только что вычищенных высоких сапог. Был он строен, ноздри его дрожали.
— Сэр кричал? — Он не стал ждать ответа. — Сэр забыл о декоруме. Можно мне напомнить ему слова лорда Честерфилда? «Хорошие манеры служат украшением знаний и прокладывают им путь к большому свету». Настоящий джентльмен должен всегда владеть собой.
— К черту лорда Честерфилда, — сказал Ник и, сунув голову в платяной
— К счастью, лорда Честерфилда уже нет с нами, сэр.
Ник появился из платяного шкафа с охапкой одежды и сунул в чемодан кучу рубашек.
— Нам нужно сматываться, Пертуи. Давай пошевеливайся.
— Сэр едва ли сможет уехать до похорон.
— Сэр сможет. Этот болван сельский врач и коронер объявили, что смерть Трешфилда была естественной. Либо они дураки, либо сговорились с чертовым Эвелином Хайдом. В любом случае я не собираюсь здесь оставаться и выяснять правду. И поскольку у леди Джорджианы нет причины задерживаться здесь больше, моя миссия закончена. — Ник закрыл чемодан и поднял его.
— Я слышал, как Ребекка, ее камеристка, говорила, что ее госпожа останется здесь на несколько недель.
Ник уронил чемодан и повернулся к Пертуи:
— Когда?
— Только что.
Ник перешагнул через чемодан и сел на кровать.
— Я сказал ей, что считаю, что его отравили.
— И леди Джорджиана сказала, что уедет отсюда?
— Гм. Вообще-то она этого не говорила. Джорджиана сказала, что знает, что она должна делать. Он решил, что она согласилась с тем, что они должны уехать вместе. Теперь он понял, что должен был предвидеть и другую возможность, когда рассказал ей о своих подозрениях. Хотя Джорджиана Маршал и — была убита горем, она явно что-то скрыла от него.
Он посмотрел на своего слугу:
— Ты слышал, как умер граф?
— Дворецкий сказал, что смерть его напоминала какой-то припадок.
— Слушай, Пертуи, ты знаешь, откуда я вышел и сколько я повидал. Это был не припадок. У него расстроилось зрение и участился пульс. Кожа его была горячей, сухой и красной, а биение его сердца можно было слышать в противоположном конце комнаты. Позднее он стал агрессивным, потом его свалила лихорадка и у него начались конвульсии. И в конце концов он впал в ступор.
— Как ужасно.
— Правильно. Ужасно и до боли знакомо. — Пертуи поставил сапоги на пол и подошел поближе к Нику, озираясь по сторонам, словно боялся, что его могут подслушать.
— Вы полагаете, что…
— Вот именно.
— В таком случае сэр должен обратиться к властям.
— Да, конечно, Пертуи. Ты хочешь, чтобы я пошел к мировому судье, сэру Найджелу Манварину, школьному приятелю Эвелина Хайда, и сказал ему, что думаю, что Трешфилда отравили. Так что ли? И ты знаешь, кого он заподозрит в первую очередь? Не своего бывшего однокашника, не этих благородных господ, которые мечтают прибрать к рукам денежки графа. Нет. Первым человеком, которого он заподозрит, буду я, потому что я не принадлежу к их обществу, потому что я не заканчивал Кембриджей и Оксфордов и потому что кровь у меня не голубая, а простая — красная.
Ник прикусил губу и посмотрел на Пертуи
— Ты говоришь, леди Джорджиана остается?
— Да, сэр.
Ник провел руками по волосам и негромко выругался. Ему не хотелось признаваться себе в истинной причине стремления как можно скорее уехать из поместья Трешфилда. Холодный свет ясного осеннего дня заставил его трезво оценить создавшееся положение. Он проявил слабость, поддался низкой коварной страсти и предал своего лучшего друга. Джоселин вытащил его из грязи и нищеты, спас от неминуемой виселицы, а Ник отблагодарил его тем, что лишил невинности его младшую сестру. И усугубил свое предательство, влюбившись в нее.
Заниматься любовью с Джорджианой было так не похоже на то, что он испытывал с другими женщинами. Интимная близость для него была чем-то вроде сделки — обмена удовольствия на удовольствие, на деньги или на любой другой товар. Еще раньше, в детстве, она казалась ему чем-то ужасным, особенно в ту ночь, когда отец отдал его вместо денег, которые задолжал в таверне.
После того случая он научился защищать себя, прятаться и терпеть. Потом он вырос и уже редко одаривал женщин своей благосклонностью. Первое время после того как он покинул Сент-Джайлз и узнал от Джоселина о нравах, царящих в свете, он воздерживался от романов с богатыми и знатными женщинами. Однако вскоре он обнаружил, что среди светских дам есть весьма соблазнительные и что они готовы поставить на карту свою репутацию ради возможности быть с ним. Они находили его заманчиво опасным мужчиной и интересной личностью; он считал их забавными, пока они не начинали относиться к связи с ним слишком серьезно.
Потом он встретился с Джорджианой — гордой девушкой с величественной осанкой. Быть с ней знакомым все равно что общаться с пчелиным роем. Он не мог заставить ее делать то, что он хотел, — проблема, которая никогда не возникала у него с другими женщинами. И все же он не смог выбросить ее из сердца. Образ Джорджианы представал перед мысленным взором Ника, когда он меньше всего ожидал этого, приводил в волнение его душу и будоражил тело. Она мучила и дразнила его, пока он вконец не потерял голову.
И быть с ней было совсем не то, что быть с другими женщинами. В отличие от них она ничего не хотела от него, кроме возможности быть с ним рядом. Общение с ней не было сделкой. Взаимовыгодным соглашением или сладострастной игрой, которую обычно затевали любопытствующие скучающие аристократки. Впервые в жизни ему открылись чувства, воспетые великими писателями, которые он прежде не понимал и в которые не верил.
— Пертуи, где книга этого шотландца?
— Сэра Вальтера Скотта, сэр?
— Да, его.
Слуга подал ему книгу. Ник открыл ее и начал перелистывать страницы.
— А, вот оно. — Читая, он прошел в гостиную.
«Истинная любовь это дар, данный богом
Одному лишь человеку под небом:
Это не горячий огонь фантазии,
Который гаснет, как только удовлетворены желания;
Она живет не в безумной страсти
И вместе со страстью не умирает;
Она есть таинственное родство душ,
Серебряная связь, шелковая лента,
Привязывающая сердце к сердцу,