Поп-отряд
Шрифт:
— Извините, детишки. Мама ушла.
Я выхватываю свой «Грейндж», и их головы одна за другой дергаются назад, бах-бах-бах, на их лбах образовываются отверстия, как будто нарисованные краской, и их мозги брызгают назад. Их тела крутятся и скользят по черному зеркальному полу, сбившись в виде спутанного нагромождения неуправляемых конечностей. На секунду запах горелого пороха делает вонь терпимой.
Вверх, прочь из джунглей, подобно летучей мыши, вылетающей из ада, выбираюсь из беспорядочно разрастающихся пригородов Суперкластера Рейнхерст, затем поднимаюсь над верхним ярусом джунглей. Рвусь через Дамбу к Спирали Ангелов и морю. Обезьяны ныряют вниз с рельсов, как саранча, хлынув с края перед моей машиной
Мма Телого дает новый концерт. Элис – его «дива альта», его награда, и Хуа Тянь и Телого кружили над ней, как голодные до падали вороны, придираясь к ее исполнению, но сейчас они полагают, что она готова. Готова свергнуть Банини с его трона. Готова бороться за место в бессмертных канонах классического исполнительского искусства. А я опаздываю, застигнутый и упакованный в масслифте на 55 ярусе жарой и дыханием людей, направлявшихся на обед, и отпускников. Пока тикают секунды, мы все потеем и вялимся, слушая жужжание и свист климатической вентиляции, в ожидании, когда же будет устранена какая-то проблема на линии.
Наконец, движимые магнитным ускорением, мы воспаряем в небеса, наши желудки падают нам в ботинки, а в ушах щелкает. Затем подъем прекращается столь внезапно, что наши ноги почти отрываются от пола, а желудки возвращаются на свое место. Я проталкиваюсь сквозь сотни людей, размахивая своим полицейским значком перед лицом тех, кто начинает возражать, и несусь через стеклянную арку, ведущую к Перформанс-центру Ки. Ныряю между закрывающимися плитами дверей.
Автоматические замки позади меня с глухим стуком изолируют место действа от внешнего мира. Как утешительно: я все же успел, я внутри, и симфония окутывает меня, как будто сложенными чашей руками поместив меня в камеру абсолютного сосредоточения. Огни притухают, стихает шелестение разговоров. Я отыскиваю свое место скорее на ощупь, чем глазами. Неодобрительные взгляды мужчин в шляпах цвета топаза и женщин в очках. Знаю, конфуз. Столь абсурдно опоздать на событие, которое происходит раз в декаду. Хлопки стихают в момент, когда Хуа Тянь ступает за дирижерский пульт.
Его руки возносятся, как стрелы башенного крана. Смычки, трубы и флейты, блеснув, качнулись – и затем приходит музыка, поначалу лишь в виде намёка, похожего на колыхание тумана, а затем начинается построение, накручивание сериями повторяющихся музыкальных фраз, которые я слышал в исполнении Элис, наверное, десять тысяч раз. Те болезненные и запинающиеся ноты, которые я так давно впервые услышал, теперь разливаются, как вода, и взрываются ледяными цветами. Музыкальный мотив снова разрешается в это прекрасное нежное пианиссимо, так знакомое мне по занятиям Элис. Она говорила мне, что это лишь вступление, предназначенное для того, чтобы запечатлеть, аккумулировать последние мысли аудитории о внешнем мире. Накручивающиеся музыкальные фразы будут повторяться до тех пор, пока Хуа Тянь не сочтет, что аудитория всецело принадлежит ему, и тогда поднимет свой голос альт Элис, а остальные инструменты будут вторить ей. Апофеоз пятнадцати лет репетиций.
Я разглядываю свои руки, переполненный чувствами. В концертном зале все воспринимается совсем не так, нежели во все те дни, когда она сыпала проклятиями, репетировала и поносила Телого, утверждая, что его произведение совершенно невозможно
Позже я узнаю, превзойдет ли Телого Банини в дерзости. Я услышу, как критики сравнивают живые воспоминания о концертах древности и увижу, как будет смещаться вектор критических мнений, чтобы вместить новый кусок в каноны, формировавшиеся более столетия, и это повиснет, как призрак, над всем, на что надеялись Элис и Хуа Тянь: это будет представление, которое свергнет Банини с его трона и, может быть, повергнет его в депрессию, достаточную, чтобы свести на нет действие реджу и загнать его в могилу. По мне, это довольно тяжело, замахиваться на столько лет истории. Я рад, что имею работу, в которой забывать – главное, что от тебя требуется. Работа в поп-отряде означает, что твой мозг отправляется в отпуск, а трудятся руки. И тогда, когда возвращаешься с работы, тебя ничего не беспокоит.
Сегодня всё вышло не так. Когда я смотрю на свои руки, я с удивлением обнаруживаю на них брызги крови. Тонкие, как булавочные уколы, брызги. Останки маленького мальчика с динозавром. Мои пальцы пахнут ржавчиной.
Темп ускоряется. Снова вступает Элис. Звуки так неощутимо переплетены между собой, что кажется невозможным, что они не сгенерированы электроникой, и все же в каждом звуке и фразе я до боли чувствую ее тепло. Я слышал эти ноты утром, она репетировала на балконе, проверяя себя, снова и снова расширяя пределы своих возможностей. Дрессировала свои пальцы и руки, заставляя их подчиняться требованиям Телого, тем требованиям, которые она годы тому назад называла невозможными и которые теперь столь очевидно проносятся сквозь аудиторию.
Кровь покрывает мои руки. Я отковыриваю ее, соскабливаю тонкими хлопьями. Это, должно быть, был тот мальчик с динозавром. Он был ближе всех, когда принял пулю. Часть его остатков крепко пристала к моей коже. Мне следовало протереть руки.
Я ковыряю, а человек, сидящий рядом, с загорелым лицом и крашеными губами, хмурится. Я порчу ему момент истории, нечто, чем он хотел насладиться долгие годы.
Ковыряю аккуратнее. Беззвучно. Кровь хлопьями сходит с рук. Тупой ребенок с тупым динозавром почти заставили меня пропустить концерт.
Команда очистки тоже заметила этого динозавра и усекла связанную с ним иронию. Пошучивая и сопя носовыми капсулами, начали упаковывать тела для отправки на компост. Заставили меня опоздать. Дурацкий динозавр.
Музыка каскадами сходит к полной тишине. Руки Хуа Тяня падают. Аплодисменты. Повинуясь жесту Тяня, Элис встает и аплодисменты усиливаются. Вытянув шею, я могу видеть ее пылающее девятнадцатилетнее лицо, улыбку, ослепительную и торжествующую, окутанную льстивым восторгом зала.
Мы завершаем этот вечер на вечеринке, устроенной Марией Иллони, одним из генеральных спонсоров симфонии. Она сколотила свое состояние на смягчении последствий глобального потепления в Нью-Йорке, до того, как тот затонул. Ее пентхаус на Береговом Изгибе дерзко нависает над волноломами и морским прибоем, это своего рода щелбан по океану, который превзошел сделанные ею расчеты уровня штормового прилива. Похожая на паутину серебристая лоза над темной водой и гроздь клубов подводных лодок в морской глубине. Нью-Йорк, разумеется, не получил назад свои деньги: патио Иллони простирается по всему верхнему уровню Изгиба, и по дополнительным лепесткам из трубчатого наноуглерода выступает за его пределы.