Поп
Шрифт:
— Не то слово, Иван Фёдорович! — прошептал, озираясь, батюшка. — Ходят, грабят население, ведут себя нагло. Зимой расстреляли двоих моих прихожан — Фёдора и Надежду Луготинцевых, и не сказали никому, снегом засыпали. А как снег оттаял, их нашли, бедных... И всё лишь по подозрению в том, что их сын у партизан.
— Война есть война, — вздохнул Фрайгаузен. — Партизаны ведут себя нагло. Ведь они убивают священников и их прихожан. Разве не так?
— И что же? Зуб за зуб?
— Я проведу разъяснительную работу.
Когда Фрайгаузен ушёл, батюшка спросил:
— Ну что, Алюня, как ты думаешь, перехитрим мы немцев?
— Ты-то перехитришь!
— Но Господь-то их такими не считает!
76.
В тот же день Фрайгаузен отправился в Сырую низину и строго наказал коменданту Вертеру:
— Вы должны уважать русского священника Александра в его стремлении оказывать милосердие к узникам лагеря. Что бы ни было, мы, немцы, давшие миру Вагнера и Гёте, должны оставаться лучшими людьми на Земле.
— Но я разделяю мнение фюрера. Христианство — религия, придуманная жидами для порабощения народов. Попов надо перевешать. А пленные русские — не люди. Я достаточно на них насмотрелся. Они быстро превращаются в животных, — дерзко возражал Вертер.
— Молчать! — негодовал полковник. — Псковская религиозная миссия придумана фюрером и разработана имперским министром Розенбергом. Её деятельность получила высокую оценку! Благодаря проповедям священников, благодаря восстановлению храмов население Восточных областей лояльно относится к нам. Приказываю вам, комендант Вертер, в день русской Пасхи отправить заключённых вверенного вам лагеря в храм Александра Невского в селе Закаты, как это было сделано и в прошлом году, при коменданте Шмутце.
— Хорошо, я разрешу заключённым участвовать в богослужении, — с весьма недовольным видом смирился Вертер. — Но пусть поп сам приедет в лагерь и здесь проведет своё богослужение. Население Восточных областей, которое, по вашим словам, хорошо к нам относится, активно сколачивается в партизанские отряды, которые действуют всё наглее и наглее. Я опасаюсь нападения, которое может повлечь за собой освобождение заключённых.
— Сколько человек у вас осталось в лагере?
— За зиму добрая треть передохла. Но по весне к нам прислали ещё пятьдесят человек из-под Наугарда. В данное время в лагере сто семьдесят пять заключённых. Наблюдалась вспышка тифа, но мы вовремя оградили больных от здоровых и избежали эпидемии. Насколько мне известно, в других лагерях не смогли оградиться от тифа.
— Хорошо, хорошо, хвалю. Постарайтесь за пару дней до Пасхи освободить узников от работ.
— Этого я не могу обещать. У меня всё расписано. Есть план. Нужно обустраивать дороги. Разве что только в само пасхальное воскресенье. Обещаю — в этот день никто работать не будет.
77.
Этой весной Еве исполнилось шестнадцать. Что-нибудь скажет такое — эх ты, совсем ещё девочка! А в другой раз глянет эдак — э, нет, уже девушка... Но богослужение знала назубок. Все песнопения, Закон Божий, Евангелие — безупречный знаток во всём. Матушка Алевтина так во всём не разбиралась, как эта подросшая евреечка. Однажды попадья не выдержала и зажгла ссору, когда Ева осмелилась ей надерзить:
— Матушка Алевтина, вы не сердитесь на меня, но лучше вы «Херувимскую» не пойте с нами в хоре.
— Это ещё почему?
— Не сердитесь, ещё раз умоляю!
— Это у меня-то «Херувимская» не складывается? — вся так и вспыхнула матушка. — Да как ты смеешь такое говорить? Кто ты такая? Без году неделя в христианстве и поучаешь меня! Которая с младых ногтей жена священника. Я попадья или ты? Думаешь, я не знаю, зачем ты покреститься в сорок первом надумала? Ты ж со своей природной хитростью всё вычислила! Что пришли немцы, что будут вашу нацию морить, как тараканов, а тебе не хочется. Вот ты и придумала такую уловку. Что хлопаешь глазищами?
— Да ведь я ещё до того, как немцы пришли!
— Всё равно знала, что придут.
— Да как вам не сты... — выпалила Ева и кинулась в двери.
— Вот и беги, — проворчала матушка, сама ошарашенная тем, что наговорила. — Глядишь, какой патруль тебя подцепит.
А сама села и пригорюнилась. Пригорюнилась и завздыхала. Завздыхала и заплакала:
— Ой, грех-то какой, Господи-и-и-и!..
И вскочила:
— Что же это я, дура! Хуже полицая!
Побежала Алевтина Алексеевна из дому искать обиженную. До самого вечера ходила по всему селу, по околице и за околицей, в храм несколько раз заходила — вдруг бедная сирота решит искать утешения у Господа, но и там не было обиженной ею жидовочки. Сердце у матушки колотилось, и колотилось все тревожней.
— Как же мне жить-то теперь, если не сыщется, Господи! — возносила она к небесам заплаканные опухшие очи.
Она уже видела труп девушки — мокрый, покрытый водорослями, лежащий на берегу озера... Неподалёку от Закатов были два небольших озерца — Белое и Чёрное. На Белом Евы не сыскалось. А вот на берегу Чёрного она сидела, вся сжавшись, будто в утробе матери, и молча глядела на озёрную гладь.
— Ева! — крикнула ей матушка.
Та глянула коротко и вновь стала смотреть на озеро.
Алевтина Андреевна подошла к ней, села, обняла сзади и заревела:
— Ты прости меня, дурную! Прости меня, Евочка, доченька! Ведь я ничего такого не думала, что говорила! Это будто и не я даже говорила, а кто-то другой! Прости меня, дочурочка моя!
— Ну что вы, матушка, — вздрогнув, обмякла девушка. — Я как раз сидела и думала о том же самом. Что это не вы говорили, а кто-то злой внутри вас. Он случайно залетел... А вы добрая, вы никогда нас не обижали, хотя мы не ваши дети.
— А чьи же вы! Мои! Мои и батюшкины. И я всех вас люблю, хоть и строжусь. И тебя я очень, очень люблю, Евочка! Ты моя самая золотая помощница, мне и попрекнуть тебя нечем. Никогда не сидишь без дела. Я без тебя как без рук. А случись что, я знаю, что ты всех детей сама поднимешь. Замуж выйдешь, мужа себе ищи такого, чтобы помогал, чтоб не сказал: «Давай всех в детдом!»
— Матушка! Матушка!..
78.
И вот снова пришла Пасха — всем надежда и утешение!
Ночную службу проводили в храме. Народу явилось много. Вновь нанесли много даров, чтобы было что отвезти узникам концлагеря. Всё, как и год назад, только новый комендант отказался приводить заключённых в Закаты — велел батюшке совершать воскресную литургию в самом лагере. Но и то хорошо!
Робинзон своим беспримерным козлиным хамством заслужил себе смертный приговор, и отец Александр в отношении его уже не помышлял об амнистии. Роман Исцелённое ухо получил на сей счёт решительное распоряжение.