Поп
Шрифт:
— Рановато. Надо было ей подождать, пока война кончится.
— Э-э, парень! Война никогда не кончится. Она будет идти до скончания человечества.
— Как то есть?
— А так. Война между Богом и дьяволом. А поле битвы — сердце человеческое. Так что душе проснуться никогда не поздно и не рано. А ведь у скольких несчастных она так и не просыпается до самой кончины. А это — полная погибель душе. Убийцы, воры, насильники, грабители, утеснители... Считается, что несчастны те, кого они угнетают, грабят, насилуют, лишают жизни. На самом деле несчастны не жертвы, а те, кто превращает их в жертвы. Жертва —
— Что же, вы думаете, и вправду есть рай и ад?
— Думают неверующие и сомневающиеся, а я просто знаю.
— В это мне трудно поверить. Я сейчас только в одно верю.
— Во что же?
— В вас.
— Ну и дурак. Я кто? Всего лишь человек. Да, я протоиерей. Но что собой представляю? Отголосок, отблеск. А верить надо в Бога.
— Да как же в него поверишь-то?
— Очень даже просто. У тебя отец был? Был. У отца отец был? Был. У твоего деда отец был? Был. И так далее. У каждого был отец. Но ведь был какой-то первоотец. Он и есть Отец наш небесный. Творец всего.
— Нам в школе говорили, первоисточник всего — материя. Она первична.
— А её кто создал?
— Она сама себя создала.
— Чтобы такого, как ты, дурачить. То, что создало материю, и есть Бог.
— А говорили ещё, что мы от обезьяны произошли.
— Ну, это кто как. Гитлер, возможно, и имел своими предками обезьян. Кто от кого произошёл, тот в того и верит. Я верю в Бога, в то, что мой прапредок был им создан. А хочешь верить в обезьяну, ходи в обезьяний храм.
Луготинцев рассмеялся.
— Что, представил себе этакое и смешно стало? То-то же. Я читал, будто в Африке есть племя, которое считает своё происхождение от ящериц или иных каких-то гадов. Ну и на здоровье! Фашисты, возможно, тоже от какого-то изначального шутштафеля происходят. Но всё же им не одолеть тех, кто ведёт своё начало от Адама и Евы. Победа будет за нами, Алёша! Я тебя сегодня нарочно кормил одной постной кашей. Когда утром проснёшься, вот почитай тихонечко вслух, я тебе загнул страницы, откуда и докуда. Прежде, чем покинешь суворовскую шапку, причастишься. И тебя Бог сбережёт, когда ты к своим партизанам отправишься. Путь-то неблизкий до Гдова и далее.
— Отец Александр, всё забываю вам сказать одну вещь, у нас в отряде был политрук. Наум Невский.
— Невский?!
— Это псевдоним. Настоящая его фамилия у меня выпала из башки. У меня вообще после этого ранения многое из памяти будто в болото провалилось. А псевдоним не простой. Этот Наум Захарыч перед войной взрывал храмы, и всё ему попадались храмы Александра Невского. За это ему и присвоили такой почётный псевдоним.
— Ничего себе почётный!
— И он страшно мечтает взорвать и ваш храм, а вас самого поставить к стенке.
— Отчего ж такая ненависть?
— Не знаю. Но хорошо, что я вспомнил вас предупредить. Если такой появится, будьте начеку. Перед тем как мы немецкий аэродром должны были атаковать, этот Наум ночью исчез и всё тут. Может, каким-то образом в плен попал, но мне кажется, он догадывался, что всех нас перебьют,
— А сам-то ты как спасся?
— Не помню, батюшка. Меня сначала в руку ранило, потом как шарахнуло в голову, я дальше ничего не помню. Очнулся на другой день вдалеке от места нашей гибели. Мы ведь все там полегли, кроме меня, дурака.
— Нет, не все, Лёша. Четверых ваших к нам сюда привезли и на площади устроили публичную казнь. У меня на имена удивительная память. Как сейчас в ушах слышится: «приговорить Александра Табака, Игоря Муркина, Фёдора Ильина и Тамару Лебедеву к смертной казни через повешение».
— Игорёк! Сашка! — застонал Луготинцев. — Ведь это же мои лучшие товарищи! Что же вы не пали в бою-то!
— Знай, что они прошли через казнь с достоинством. И к народу успели воззвать: «Товарищи!»
— Ильин, тот был из полицаев, к нам переметнулся. По-настоящему парень хотел свою вину искупить. А Тамара... Её Сашка Воронов, тоже в нашем отряде сражался, из одной деревеньки зазвал. Любовь у них была. Сашку, наверное, под аэродромом убило. А Тамарка, стало быть... Вечная им память! Что же меня-то спасло?
— Бог. Ты ещё свой страшный грех многими делами искупить должен. Добром.
— Какими делами, отец Александр?
— Сам поймёшь, если что.
Луготинцев задумался. Долго молчал. Потом промолвил:
— Нет, батюшка, я в Бога не верю.
Отец Александр загадочно усмехнулся и произнёс:
— А Бог в тебя верит!
93.
На другой день отец Александр в течение всей праздничной литургии чувствовал необычайный подъём духовных сил. Будто не было войны, смертей, концлагерных бараков, виселиц, а наступил мир, и всё в природе и людях ликовало. И когда в конце службы в очередной раз пели: «Величаем, величаем тя, святый благоверный княже Александре...», в сладостный миг отцу Александру показалось, что вот-вот, и он взлетит под купол храма. В то же мгновение ему померещилось, будто он находится не здесь, а в каком-то огромном архиерейском храме, при многочисленном стечении первоиерархов, которые творят что-то важное и весьма торжественное. Видение исчезло, заронив в душу батюшки радостную тревогу.
Когда в храме после службы остались только ближайшие, отец Александр весело взял чашу с остатками святых даров и сказал:
— Пойду причащу барабанного жителя. Последний денёчек он у нас спасается.
Матушка укоризненно вздохнула, Торопцев улыбнулся, дьякон Олег, который тоже уже знал о барабанном жителе, сделал вид, будто ничего не слышал.
Поднявшись в подкуполье, отец Александр застал там Луготинцева, готового, собранного.
— С праздником тебя, Алёша! С Александром Невским!
Приняв у грешника короткую исповедь, он причастил его и вновь озарился задорной мыслью — такого не бывало! Чтобы священник причащал кого-то не в самом храме, а в барабане под куполом храма. В этом было одновременно и что-то особо таинственное, и торжественное, и озорное. Будто они были двое мальчиков, затеявших некую игру.
— Причащается раб Божий Алексий во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь, — произнёс батюшка, возвращаясь душой к важности совершаемого действия. Ибо это на самом деле была никакая не игра.