Попутчик

Абнетт Дэн

Выстрелы барабанили по ним сзади. При ударе пули раздавался такой звук, словно кто-то бил деревянным молотком по заднему и боковому бортам. Смертоносный луч поцеловал лайтекс, натянутый от дождя, и тут же прожег в нем дыру. Перегретая ткань вспыхнула. Но никто из сидевших в кузове не мог подняться и сбить пламя.

Почва была неровная. Машину трясло, она подпрыгивала на ходу. Мир за лобовым стеклом представлял собой белое сияние сильно освещенной травы, кустов и пурги из мельтешащих жуков, врывавшихся в это сияние, чтобы погибнуть при столкновении.

Манеру

вождения Тал можно было охарактеризовать как «буря и натиск». Она буквально стояла на педали газа, сражаясь с рулевым колесом. Она изо всех сил старалась не потерять управление и не забуксовать где-нибудь среди этого бездорожья. Так, ныряя вверх-вниз, они продвигались в сторону леса. Лучи передних фар уже выхватывали приближающиеся стволы деревьев. Она намеренно направляла машину в самую чащу: деревья должны остановить грузовик, как когда-то остановили «Пикадон».

Будет больно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Тал вписывала грузовик между деревьями скорее наудачу, чем осознанно.

Хвойные деревья и густые заросли, какие-то стволы — метр в поперечнике — неожиданно возникали совсем рядом в ярком прямоугольнике света фар, и каждый раз Тал удавалось избежать столкновения. Несколько раз вскользь они задевали деревья — удары были достаточные, чтобы на машине остались вмятины, а люди повалились в кузове друг на друга. Некоторые повороты, которые она делала, чтобы избежать столкновения, были настолько радикальными, что у Фалька возникало ощущение: его вот-вот выбросит из машины. На мгновение он напрягся, когда они приблизились к двум деревьям, росшим слишком близко друг к другу, чтобы проехать между ними.

— Тормози! Тормози! — заорал он. Возникло какое-то странное чувство. Бедро болело просто ужасно. Стук мотора, глухой шум от каждого удара, треск и царапанье веток, густой кустарник совсем не давали возможности услышать, стреляют по ним или нет. В любом случае вскоре им придется остановиться. До этого они ехали по подлеску, настоящий, густой лес только начинался. Им придется бросить грузовик и, пожалуй, найти место, где спрятаться. Было трудно думать, что делать дальше. Было трудно прояснить мысли. Он чувствовал себя так, словно его зажали со всех сторон.

— Ни фига не вижу! — жаловалась Тал, ожесточенно дергая руль.

Он понял, что она имела в виду. Фары были яркие, но ближнего света: они освещали землю только перед самой машиной. Стволы деревьев, ослепительно-белые, предупредительно маячили в темноте. Множество жуков кружилось, образуя пелену плотнее, чем метель посреди зимы. Он отрегулировал свои антиблики, установив режим ночного видения, снял их и одел на нее. Девушка не отпрянула, хотя, как он заметил, несмотря на всю свою напряженную сосредоточенность, смутилась.

Затем, наклонившись вперед, он выключил фары.

Тал усмехнулась, восхищенная тем, как изменился мир, расстилавшийся перед ней. Полупрозрачная зелень обзорного поля антибликов обеспечивала глубину

цвета, более четкое восприятие расположения деревьев и всего того, что раньше оставалось невидимым за ослепительной белизной ближайших деревьев. Ее вождение теперь стало более ровным.

На секунду он откинулся на спинку пассажирского сиденья и постарался заставить себя расслабиться. Ощущение зажатости, будто крепко сжал кулаки, было почти невыносимым.

И езда выматывала. Чтобы просто сидеть прямо, Фальку приходилось держаться. Голова кружилась. Он почти не сомневался, что скоро его начнет тошнить. Перед его внутренним взором снова и снова всплывали только что пережитые сцены. Лица тех двоих, только что им убитых, смотрели на него.

Долбаная патетика, умеренное нравственное негодование, тошнотворная обидчивость, когда дело касалось его безопасности, — жизненные шаблоны Лекса Фалька. Их изрядно потрепало в столкновении с безжалостной действительностью. Но это не было противно. То, что Фальк совсем недавно видел и делал, не шокировало его. Так же как не шокировало и то, что он, журналист в душе, страстно желал бы сознаться в расчетливой искренности, в том, что не чувствовал больше восторга, с которым он когда-то принял на себя эту роль.

Он испытывал огромный выброс адреналина от гиперстресса, пережитого им во время перестрелки. И все. Он вышел лицом к лицу с людьми, которых готовили убить его, и убил их первый, и получил сильнейший адреналиновый удар. Плевал он на тех ублюдков, которых убил. Это была всего лишь биохимическая перегрузка от усилия протиснуться мимо таких нормальных, обычных тормозов, как страх и сомнение.

— Боже, Фальк, с тобой все в порядке? — заговорила Клиш.

— Все отлично, — ответил он как можно тише, чтобы Тал не услышала.

— Фальк, здесь тебя просто зашкаливает, — говорила Клиш. — Эйуб и Андервуд страшно напуганы. У тебя в «Юнге» случилось что-то вроде судороги.

— Я в полном порядке.

— Что? — спросила Тал, не отрывая взгляда от дороги.

— По словам Андервуд, химия твоего мозга и работа нервной системы выходят за все мыслимые рамки, — произнесла Клиш. — Она хочет ввести тебе транквилизатор, чтобы снизить уровень адреналина.

— Черт, нет! — ответил Фальк.

— Она говорит, это совершенно необходимо, иначе у тебя будет удар и ты умрешь. Обычное стабилизирующее средство.

— Нет. Оставьте эту мысль. Я справлюсь. Даже не думайте об этом.

Тал на секунду оторвалась от дороги и взглянула на него:

— О чем это ты?..

— Все нормально. — Фальк попытался изобразить улыбку. — Просто думаю вслух.

Она отважилась взглянуть на него еще раз, ее руки по-прежнему качались на руле.

— Ты плохо выглядишь.

— Я в полном порядке. Занимайся своим делом.

Он чувствовал присутствие Клиш, слышал ее дыхание.

— Клиш, я должен сам успокоиться. Клянусь богом, если она прямо сейчас введет мне транквилизатор, я умру.