Пора по бабам
Шрифт:
– Ой, Ир, ну не ори, а? Я вот не знаю, как по поводу остальных, а тебя иногда придушить меня прям так и подмывает… – поморщилась Клавдия и, не говоря ни слова, вылезла из машины. – Ань!! Я все, можешь забирать.
Аня, за один день похудевшая на лицо, быстро подошла и спросила:
– Ну как? Наговорилась? Все узнала?
Клавдия поправила съехавшую на глаза повязку и недовольно вздохнула:
– Ну… ничего нового я не узнала, честно тебе скажу. Я ведь и сама уже до этого додумалась. Так только, некоторые мелочи… Я ведь, доченька, детектив
К ним подошла Ирина. Вальяжно запахнув куртку, она тряхнула головой, не забывая посматривать на мужчин в форме.
– Ну что, Анечка, преступника я тебе поймала, долго я за ним следила, под контролем, так сказать, держала… Все, теперь я все узнала и передаю вам. А вы уж постарайтесь – найдите Лилю.
– Да уж, ей больше никак нельзя задерживаться, – поддержала Клавдия. – Я слышала, кое-кто уже радуется, что у них детей нет! Кстати, Ирина, а с чего это ты взяла, что преступника ты поймала? Аня, детонька, не слушай эту больную бабу! Она вообще не ведает, что творит: женщину к сожительству склоняла!
Поздно ночью, а вернее, рано утром – в четыре утра, когда уже все вопросы у милиции иссякли и они разрешили-таки родным забрать Клавдию с Ириной, Аня сунулась в Жорин джип, где восседали сама Клавдия, Ирина, Акакий Игоревич, а также на руках у Петра Антоновича притулилась и Катерина Михайловна.
– Мам, так что там с Лилей? Ирина, вы сейчас не слишком заняты? – и хитро улыбнулась. – Если нет, тогда… Жора, езжай за нашей машиной.
Они остановились возле подъезда Дани. Сердце у Клавдии сильно забилось, Акакий принялся часто сморкаться и икать, а с Катериной Михайловной случилось словесное недержание:
– Клавочка! А куда это нас Аня пригнала? Жора! А вы точно уверены, что мы ехали за нужной машиной? А то я вас знаю – пристроитесь за каким-нибудь милицейским бобиком и притащите нас в «Белый лебедь»! Петр Антонович, между прочим, там ограниченные возможности в женском плане. И даже со мной будете сидеть в разных камерах, там нет семейных!
– Клав, а может, Гусева была права, а? – спросила вдруг Ирина. – Когда про родню говорила.
В дверь позвонила Аня. Каким-то особенным, мудреным звонком – два коротких, один очень длинный, потом один короткий…
Двери открыла… Оленька.
– И здесь она… – выдохнул Акакий Игоревич. – Фигаро, ей-богу!
За Оленькой вышел Даня. Несмотря на поздний час, он был в отглаженной рубашке, в брюках со стрелочками, то есть как будто только что явился из офиса, только пиджак снял.
– Ну наконец-то! – воскликнул он. – А мы вас ждем, ждем… Чего долго-то так?
– Да это мама… допрос проводила, – усмехнулась Аня. – Чаю нальешь, мы голодные, как… как кто, мам?
– Как твой отец, он всегда есть хочет, – буркнула Клавдия.
Она подозревала, что дети
– А почему только чай? У нас уже давно стол накрыт, вас дожидается, – широко взмахнул руками сын и повел гостей в комнату.
Чего только не было на этом большом столе. Видно было, что хозяева очень старались порадовать гостей – напекли, наварили, нажарили. Правда, ни один из пришедших на угощения даже не взглянул – возле стола, в миленьком голубеньком платьице стояла Лиля!
– Ой!! Доченька! – охнула Ирина и повалилась на руки дочери.
Ее тут же подхватил Даня, но Ирина принципиально его оттолкнула, воскликнула еще раз:
– Ой! Доченька! – и вторично плюхнулась в дочерние объятия.
– Лилечка! Девочка наша, как же ты нас переполошила! Ну что ж такое, в самом деле?!
– Лиля! Лиля! Я вот знал, я вот знал, что так все закончится, я вот знал!
– А дайте-ка я ее по заднице! Пустите же меня! Ну дайте же мне ее отшлепать! Исключительно в педагогических целях!
– А давайте ужинать! Лиля, здравствуй. Катерина Михайловна, не махайте руками, повяжите лучше мне салфетку!
Когда первые восторги стихли и все уселись за стол, Лиля, счастливо улыбаясь, заговорила:
– А я давно здесь. Это Аня сказала, чтобы мы ничего не афишировали.
– Как это давно? – не поверила мать.
– Нет, сначала я, правда, убежала, решила, что сама найду, кто меня так… ну, кто подставляет меня все время. Хотелось все самой разузнать, чтобы Даня поверил, чтобы у него из-за меня неприятностей не было. Даже любовь к однокласснику сочинила – думала, он обозлится и искать не будет. А потом… потом я вспомнила, как Аня говорила, что самодеятельность в таких делах может привести к очень плачевным результатам и… короче, я позвонила Ане, мы встретились и… я стала жить дома.
Катерина Михайловна, поедая отбивную, поняла наконец, что близкие, оберегая ее покой, лишили их с Петром Антоновичем такого приключения, и теперь была крайне недовольна:
– И правильно тебе Аня говорила! Самодеятельность в преступном мире, она… Вон, посмотри на Клавдию, вся башка наперекосяк, а все почему? Потому что…
– Аня! Господи! А я все думаю: что мне так мешает! – вскочила Клавдия. – Давай уже, убирай эту декорацию! У меня уже все мозги вспотели!
Аня фыркнула и принялась разматывать повязку на голове матери. Сын разматывал перевязанную руку.
– Клавочка! Только не надо при мне! – закрыла глаза ладонями Катерина Михайловна и повалилась на Петра Антоновича.
Тот отстранялся до последнего, но потом вынужден был отвлечься от голубца и поддержать томную супругу.
– Мамаша, да там ничего страшного, только завивка вот не сохранилась, – тряхнула Клавдия совершенно здоровой головой.
Вместе с бинтами на пол грохнулась небольшая каска, больше похожая на походную алюминиевую миску.
– Так вот отчего у тебя голова малиновым звоном бренчала, – догадалась Ирина.