Пора убивать
Шрифт:
– Я чувствую себя заложницей, – проговорила Бернис Тул, убежденная сторонница обвинительного приговора. – Они же бросятся на штурм, если мы его осудим. Нас запугивают.
Клайд вручил ей пачку бумажных салфеток.
– Мне все равно, что мы решим, – в отчаянии повторила Юла Делл. – Нам нужно как-то выбираться отсюда. Честное слово, мне нет никакого дела до того, осудим мы его или отпустим на свободу. Надо что-то предпринять. Мои нервы этого не выдержат.
Сидевшая в самом конце стола Ванда Уомэк медленно поднялась со стула, нерешительно откашлялась и попросила выслушать ее.
– У меня есть предложение, – робко проговорила она, – которое, надеюсь, приведет нас к какому-нибудь решению.
Всхлипы стихли, Барри Экер вернулся
– Этой ночью, когда я лежала без сна, мне пришла в голову одна мысль, и я хочу, чтобы над ней подумали и вы. Это может быть очень больно. Возможно, вам придется внимательно и честно всмотреться в собственное сердце, в свою душу. И все-таки я прошу вас сделать это. Если каждый будет искренним с самим собой, мы покончим с нашей задачей еще до полудня.
Тишину в совещательной комнате нарушал только доносившийся с улицы рев толпы.
– Сейчас наши голоса разделились поровну. Можно, конечно, сказать судье Нузу, что мы в безвыходном положении. Он назначит новый процесс, и мы отправимся по домам. Но через несколько месяцев этот спектакль повторится. Мистера Хейли опять приведут в этот самый зал, где другими будут только присяжные. Но изберут их из наших сограждан – из наших друзей, наших родителей, мужей, жен. В этой комнате будут сидеть такие же люди, как и мы, и столкнутся они с той же проблемой, а ведь они ничуть не лучше и не умнее нас. Решать нужно сейчас, нам. А потом, просто непорядочно с нашей стороны пытаться увильнуть от ответственности, спихнув ее на плечи другого жюри. В этом вы все со мной согласны?
Одиннадцать человек молча признали ее правоту.
– Так. Вот что я хочу, чтобы вы сделали. Я хочу, чтобы вместе со мной вы на минуту отрешились от ваших мыслей. Я хочу, чтобы вы заставили работать воображение. Я хочу, чтобы вы закрыли глаза и не слышали ничего, кроме моего голоса.
Они покорно закрыли глаза. Они готовы были испробовать все.
Джейк лежал на диване у себя в кабинете и слушал, как Люсьен делится воспоминаниями о своем замечательном отце, замечательном деде, об их замечательной юридической фирме, о тех людях, которых они замечательным образом освободили от бремени богатства и собственности.
– В моих жилах – кровь моих предков, – громко вещал Люсьен. – А ведь они не чурались промискуитета. Готовы были трахнуть любого из своих ближних!
Гарри Рекс был не в силах удержаться от смеха. Джейку и раньше приходилось слышать эти истории, но каждый раз в них было нечто новое и забавное.
– А что там такое с приемным сыном Этель? – подзадорил он Люсьена.
– Ты мог бы быть более почтителен к моему брату, – запротестовал Люсьен. – Он самая яркая личность в семье. Еще бы – ведь он мой брат! Отец нанял ее, когда ей было семнадцать, и хотите верьте, хотите нет, но в те годы она была просто красавицей. В те годы Этель Туитти была первой девушкой в округе. Отец, естественно, не смог удержаться и... Сейчас-то, конечно, об этом и подумать страшно, а так все правда.
– Отвратительно, – произнес Джейк.
– У нее был полон дом ребятни, и двое из них – ну вылитый я. Особенно этот остолоп – просто копия. Тогда ситуация была очень щекотливой.
– А твоя мать? – спросил Гарри Рекс.
– О, она принадлежала к тем благородным южанкам, чьей основной заботой считалось знать, кто в их окружении голубой крови, а кто – нет. Аристократов тут в округе немного, так что большую часть времени она проводила в Мемфисе, пытаясь произвести впечатление и быть принятой в семьях хлопковых королей. Значительную часть детства я провел в отеле «Пибоди», накрахмаленный от макушки до пяток, да еще с красной бабочкой на шее. Предполагалось, что я должен вести себя так же, как благовоспитанные детки из богатых домов Мемфиса. А я это все ненавидел и не слишком сильно любил свою мать. Она знала об Этель и ничуть не возражала. Она только попросила отца быть скромнее и
– Когда она умерла?
– За полгода до того, как отец погиб в авиакатастрофе.
– А отчего?
– Гонорея. Подхватила ее у какого-то конюха.
– Люсьен! Серьезно?
– От рака. Носила его в себе три года, но до самого конца держалась невозмутимо и с большим достоинством.
– Как же ты сбился с пути?
– Думаю, что все началось, когда я был еще ребенком. У моего дяди была довольно большая плантация, к югу от города, он же был хозяином нескольких черных семейств. Времена депрессии, верно? Почти все мое детство прошло там – отец был слишком занят делами в офисе, мать моему обществу предпочитала своих приятельниц и приятелей – членов клуба любителей горячего чая. Все мои друзья были черными, и растили-то меня тоже черные слуги. Имя моего лучшего товарища было Уилли Рэй Уилбэнкс. Я не шучу. Мой прадедушка как-то купил его прадедушку, а когда рабство упразднили, большинство черных сохранили фамилии своих бывших хозяев. А что им еще оставалось делать? Вот почему у нас в округе столько черномазых Уилбэнксов. Почти все негры в округе принадлежали нам, и теперь многие из них носят наше имя.
– У тебя, наверное, и родня среди них есть? – спросил Джейк.
– Зная о слабостях своих предков, не ошибусь, если заявлю, что родни среди них у меня должно быть много.
Зазвонил телефон. Все трое, как по команде, повернули к нему головы. Джейк поднялся, сдерживая дыхание. Гарри Рекс снял трубку, поднес ее к уху и положил на рычаг.
– Ошиблись номером.
Мужчины расслабленно улыбнулись друг другу.
– Ты еще не закончил, – напомнил Люсьену Джейк.
– Да. Значит, когда пришла пора пойти в школу, Уилли Рэй и остальные мои приятели уселись в автобус и покатили в свою – черную. На следующий день я тоже прыгнул в автобус, но водитель очень нежно взял меня за руку и вывел вон. Я стоял и плакал, дядя привел меня в дом и сказал моей матери: «Люсьен уселся в школьный автобус вместе с ниггерами». Мать была в ужасе и надавала мне по заднице. Отец, когда узнал, добавил еще, но потом, годы спустя, признал, что все это было просто смешным. Итак, я отправился в школу для белых, где меня вечно дразнили маленьким богачом. Маленького богача все ненавидели, тем более в таком городке, как Клэнтон. Не то чтобы меня было за что любить, нет, но окружающие исходили от ненависти только потому, что у нас водились деньжата. Поэтому-то я сам никогда о них особенно не задумывался. Вот где истоки моего нонконформизма – в первом классе! Я решил стать не таким, как моя мать, – она все время хмурилась и смотрела на мир сверху вниз. А отец был слишком занят, чтобы наслаждаться жизнью. И я сказал: да плевать мне на все это! Жить нужно весело.
Джейк вытянул ноги, прикрыл глаза.
– Нервничаешь? – спросил его Люсьен.
– Просто хочу, чтобы все уже закончилось.
Телефон зазвонил вновь, Люсьен схватил трубку, выслушал кого-то, положил на место.
– Кто? – потребовал отчета Гарри Рекс.
Поднявшийся Джейк не сводил с Люсьена взгляда. Да, момент настал.
– Джин Гиллеспи. Присяжные готовы.
– О Боже! – Джейк потер кончиками пальцев виски.
– Слушай меня, Джейк, – менторским тоном обратился к нему Люсьен, – то, что сейчас произойдет, увидят миллионы людей. Держи себя в руках. Поосторожнее со словами.
– А я? – простонал Гарри Рекс. – Мне нужно пойти поблевать!
– Странно, что именно ты, Люсьен, даешь мне такой совет, – сказал Джейк, застегивая пуговицу на пиджаке Стэна Эткавэйджа.
– Я многому научился. Покажи класс. Если ты выиграл, внимательно следи за тем, что скажешь прессе. Обязательно поблагодари присяжных. Если проиграл...
– Если проиграл, – перебил его Гарри Рекс, – то беги, беги со всех ног, потому что черномазые пойдут на штурм.
– Мне немного не по себе, – признался Джейк.