Порядок вещей

Клиффорд Джемс

ЭЛЕГИЯ

За годом год и день за днем, Без бога в сердце или с богом, Мы все безропотно идем По предначертанным дорогам. И тихо, исподволь, не вдруг — За этим уследить не в силах — Все уже делается круг Единомышленников милых. Одни, — числа им нынче нет, — Живут вполне благополучно, Порывы юношеских лет Давно расторговав поштучно. Другие, потерпев урон Из-за незнанья здешних правил, Шагнули в лодку — и Харон Их через реку переправил. И невдали от той реки. Я тоже начал понемногу Жечь

письма, рвать черновики, Сбираться в дальнюю дорогу.

ЗДРАВСТВУЙ, МИЛЫЙ

Здравствуй, милый! Расскажи, Как ты жил все эти годы? Много ль в жизни знал свободы? Не притерся ли ко лжи? Не потеряна ль тобой Ясность мысли, свежесть чувства? Ну, а как насчет искусства? Не сыграл ли ты отбой? Впрочем, может быть, теперь Ты обрел покой и счастье, — Это было бы отчасти Оправданьем всех потерь?.. Собеседник мой небрит. Жаждет выпить кружку пива. Он из зеркала глядит, Улыбаясь как-то криво.

КВАДРАТЫ

И все же порядок вещей нелеп. Люди, плавящие металл, Ткущие ткани, пекущие хлеб, — Кто-то бессовестно вас обокрал. Не только ваш труд, любовь, досуг — Украли пытливость открытых глаз; Набором истин кормя из рук, Уменье мыслить украли у вас. На каждый вопрос вручили ответ. Все видя, не видите вы ни зги. Стали матрицами газет Ваши безропотные мозги. Вручили ответ на каждый вопрос… Одетых и серенько и пестро, Утром и вечером, как пылесос, Вас засасывает метро. Вот вы идете густой икрой, Все, как один, на один покрой, Люди, умеющие обувать, Люди, умеющие добывать. А вот идут за рядом ряд — Ать — ать — ать — ать, — Пока еще только на парад, Люди, умеющие убивать… Но вот однажды, средь мелких дел, Тебе дающих подножный корм, Решил ты вырваться за предел Осточертевших квадратных форм. Ты взбунтовался. Кричишь: — Крадут!.. — Ты не желаешь себя отдать. И тут сначала к тебе придут Люди, умеющие убеждать. Будут значительны их слова, Будут возвышенны и добры. Они докажут, как дважды два, Что нельзя выходить из этой игры. И ты раскаешься, бедный брат. Заблудший брат, ты будешь прощен. Под песнопения в свой квадрат Ты будешь бережно возвращен. А если упорствовать станешь ты: — Не дамся!.. Прежнему не бывать!.. — Неслышно явятся из темноты Люди, умеющие убивать. Ты будешь, как хину, глотать тоску, И на квадраты, словно во сне, Будет расчерчен синий лоскут Черной решеткой в твоем окне.

БЕТТИ

Была ты молчалива, Бетти, Была ты холодна, как глетчер, Когда тебя при лунном свете Я целовал в последний вечер. На пустыре, При лунном свете, От фонаря не отличимом, Ты мне была чужою, Бетти, Не знаю по каким причинам. Но только знаю, что сначала, Еще за стойкой бара, в Сохо, Упрямо ты не замечала, Что было мне чертовски плохо. А было мне чертовски плохо. Кончался отпуск на рассвете. Ты мне была чужою, Бетти. Совсем, совсем чужою, Бетти.

ДЕЖУРЮ НОЧЬЮ

По казарме, где койки поставлены в ряд, Я иду и гляжу на уснувших солдат. На уставших и крепко уснувших солдат. Как они непохоже, по-разному спят. Этот

спит, усмехаясь чему-то во сне. Этот спит, прижимаясь к далекой жене. Этот спит, не закрыв затуманенных глаз, Будто спать-то он спит, но и смотрит на вас. Эти двое из Глазго храпят в унисон. Этот сыплет проклятья кому-то сквозь сон. А у этого сны, как подснежник, чисты. Он — ладонь под щекой — так доверчиво спит, Как другие не спят. Как спала только ты. Он, я думаю, первым и будет убит.

ОТКРОВЕНИЯ РЯДОВОГО ЭНДИ СМАЙЛЗА

О казарме

Что ночлежка, что казарма, что тюрьма — Те же койки, так же кормят задарма.

О морской пехоте

На дно мне, ребята, идти неохота, Для этого служит морская пехота.

О нашем капрале

Так много разных было дел, — Всегда везде одни изъяны, — Что он, бедняга, не успел Произойти от обезьяны.

О качестве и количестве

Нет, сэр, я отрицаю начисто, Что я — солдат плохого качества, Поскольку энное количество Есть хуже у Его Величества.

О жалости

И если друзья, со слезами во взорах, Меня закопают на том берегу, Жалею девчонок — тех самых, которых Обнять никогда не смогу.

ТОТ ДЕНЬ

Что ж, наверно, есть резон. В том, чтоб был солдат унижен. Первым делом я пострижен Под машинку, как газон. На меня орет капрал, Бабий голос гнусно тонок: Чтобы я подох, подонок, Мне желает мой капрал. А теперь я расскажу, Как мы дрогли у причала. Сыпал дождик, и качало Самоходную баржу. И бригадный генерал, Глядя, как идет посадка: — Нет порядка, нет порядка, — С наслажденьем повторял. Ей сказали: мэм, нельзя… Мэм, вы зря пришли сегодня… Я, как все, шагал по сходням, Оступаясь и скользя. Я узнал тебя, узнал, Но не мог сойти со сходен, Надо мной, как гнев господен, С бабьим голосом капрал.

ПУЛОВЕР

Мать сына провожает на войну, Ему пуловер вяжет шерстяной. Носи его, сынок, не простудись, В окопах очень сыро, говорят… Ей кажется: Окопы — это дом, Но только неуютный, — ведь война. Шерсть удалось достать с большим трудом, В Берлине стала редкостью она. Пуловер сын недолго проносил. Теперь меня он греет, — ведь война. Он грубой вязки. Серо-голубой. И дырка в нем от пули не видна.

КАФЕ

Сижу в кафе, отпущен на денек С передовой, где плоть моя томилась, И мне, сказать по правде, невдомек — Чем я снискал судьбы такую милость. Играет под сурдинку местный джаз. Солдатские притопывают ноги. Как вдруг — сигнал сирены, свет погас, И все в подвал уходят по тревоге. А мы с тобой крадемся на чердак, Я достаю карманный свой фонарик, Скрипит ступенька, пылью пахнет мрак, И по стропилам пляшет желтый шарик. Ты в чем-то мне клянешься горячо. Мне все равно — грешна ты иль безгрешна. Я глажу полудетское плечо. Целую губы жадно и поспешно. Я в Англию тебя не увезу. Во Франции меня ты не оставишь. Отбой тревоги. Снова мы внизу. Все тот же блюз опять слетает с клавиш. Хозяйка понимающе глядит. Мы с коньяком заказываем кофе. И вертится планета и летит К своей неотвратимой катастрофе.