Поселок
Шрифт:
– Нет, не я, – сказал Рэтлиф. – Это вы мне говорили.
– Но ведь так оно и было?
– Спросите миссис Литтлджон, или самого Хьюстона, или своего двоюродного брата.
– Ладно, не все ли равно. Так или иначе, даром она корову не отдаст. Так что придется за нее платить. И вот чего я никак не возьму в толк – она говорит, что не знает, какая ей цена, велела у вас спросить.
– Да ну, – только и сказал Рэтлиф. Теперь он не смотрел на Сноупса. Он смотрел на священника.
– А вы наверняка знаете, что это средство подействует, ваше преподобие? –
– Знаю только, что был случай, когда оно подействовало, – сказал Уитфилд.
– Выходит, вы знаете, что были и другие случаи, когда оно не подействовало?
– Я знаю только один случай, когда его пробовали.
– Ну что ж, – сказал Рэтлиф. Он взглянул на обоих Сноупсов – двоюродных братьев, дядю с племянником, или кем там они друг другу приходились. – Это обойдется вам в шестнадцать долларов восемьдесят центов.
– Шестнадцать долларов восемьдесят центов? – сказал А. О. – Сто чертей! – Его маленькие, бесцветные глазки быстро забегали, заскользили по лицам. Наконец он повернулся к священнику. – Послушайте, что я вам скажу. Корова не из одного мяса состоит. На ней еще много всякого наросло, чего при рождении не было. Все это тоже часть коровы – рога, шерсть. Почему бы не взять клок шерсти и не сварить суп, что ли; можно бы и крови малость добавить, чтобы уж совсем без обмана…
– Нет, нужно ее тело, мясо, – сказал священник. – Я так понимаю это лечение, что если надо его отвадить, пусть поймет, что ее уж на свете нет.
– Но шестнадцать долларов восемьдесят центов… – сказал А. О. Он взглянул на Рэтлифа. – Не думаю, чтобы вы согласились уступить хоть сколько-нибудь.
– Нет, – сказал Рэтлиф.
– И Минк ничего не дает, тем более что Билл Варнер сегодня утром постановил взыскать с него штраф, – сказал А. О. желчно. – И Лэмп тоже. Вообще-то и Лэмпу скоро придется выложить денежки, но за что – это уж не ваше дело, – сказал он Рэтлифу. – И Флема нет. Так что останемся мы с Эком. Если только брат Уитфилд не пожелает помочь нам из нравственных соображений. В конце концов, что порочит одного из паствы, порочит и все стадо!
– Нет, – сказал Рэтлиф. – Ему нельзя. Я и сам слышал об этом средстве. Все должна взять на себя кровная родня, иначе оно не подействует.
Маленькие блестящие глазки все так же перебегали с лица на лицо.
– А ведь вы ничего об этом не говорили, – сказал он.
– Я сказал все, что знаю, – сказал Уитфилд. – Откуда мне знать, на какие деньги тогда купили корову.
– Но шестнадцать долларов восемьдесят… – пробормотал А. О. – Сто чертей.
Рэтлиф посмотрел на него – теперь глаза А. О. были гораздо хитрее, чем казалось раньше; нет, он не умен, поправил себя Рэтлиф. Хитер. Только теперь А. О. в первый раз взглянул на своего брата, или племянника.
И тогда брат, или племянник, в первый раз открыл рот.
– Ты хочешь сказать, что мы должны ее купить?
– Да, – сказал А О. – Ты, конечно, не откажешься принести эту маленькую жертву ради имени, которое носишь.
– Ладно, – сказал Эк. – Раз уж мы должны…
Он достал
– Я ведь живу бобылем, – сказал А. О. – А у тебя трое детер.
– Четверо, – поправил его Эк. – Мы ждем еще одного.
– Значит, четверо. Так что я полагаю, единственный способ – это разложить издержки в соответствии с той пользой, которую получит каждый из его излечения. Ты должен уплатить за себя и за четверых детей. Это выходит пять к одному. Значит, я плачу доллар восемьдесят центов, а Эк – пятнадцать долларов, потому что трижды пять – пятнадцать и пятью три – тоже пятнадцать.
И пускай Эк возьмет себе шкуру и все мясо, какое останется.
– Но мясо и шкура не стоят пятнадцать долларов, – сказал Эк. – А если бы и стоили, мне они все равно без надобности. На что мне столько – на целых пятнадцать долларов.
– Но ведь это не просто мясо и шкура. Так уж сложились обстоятельства. Мы свое доброе имя защитим.
– А с какой стати мне это доброе имя должно влететь в пятнадцать долларов, а тебе – всего в один доллар восемьдесят центов?
– Честь Сноупсов – вот что всего дороже. Можешь ты это понять? До сих пор на ней не было ни единого пятнышка. Ее надо хранить чистой, как мраморный памятник, чтобы твои дети могли носить нашу фамилию не краснея.
– Но все же я никак не пойму, почему я должен заплатить пятнадцать долларов, а ты всего только…
– Потому что у тебя четверо детей. Ты сам – пятый. А пятью три – пятнадцать.
– Но у меня пока только трое, – сказал Эк.
– А я что говорю? Пятью три! Если бы у тебя родился еще один, то было бы четыре, а пятью четыре – двадцать, и мне вообще не пришлось бы ничего платить.
– Но кому-то пришлось бы дать Эку три доллара двадцать центов сдачи, – сказал Рэтлиф.
– Что-о? – сказал А. О. Но тут же снова повернулся к своему брату, или племяннику. Кроме того, ты получишь мясо и шкуру, – сказал он. – Пожалуйста, не забывай об этом.
Глава вторая
1
Жена Хьюстона была некрасива. Умом она не блистала да еще была бесприданница. Круглая сирота, невзрачная, почти дурнушка и даже не такая уж молоденькая – ей было двадцать четыре года, – она жила в доме у дальней родственницы, которая воспитала ее как сумела, в меру своего крестьянского ума, происхождения и житейского опыта, и он взял ее оттуда вместе с небольшим сундучком, где было скромное простенькое белье сурового полотна, простыни и полотенца, подрубленные вручную, скатерть, которую она вышила своими руками, да с неисчерпаемым запасом верности и постоянства – единственным ее достоянием. Они поженились, а через полгода ее не стало, и вот уже больше четырех лет он горевал о ней, дикий, угрюмый, неотступно верный ее памяти, и ничего другого у него не было.