После чумы
Шрифт:
Кстати, чуть раньше я сказал, что автострады были пустынны, но это следует понимать в переносном смысле. Движения не было, но дороги были забиты брошенными машинами всех марок, на любой вкус, от сверкающих мотоциклов с тысячедолларовой инкрустацией золотом до скромных удобных семейных машин, «корветов», «виннебаго», даже автомобилей с турбинными двигателями и полицейских машин. Два раза, когда Сара становилась особенно невыносимой, я подъезжал к какой-нибудь брошенной машине, распахивал дверь с ее стороны и говорил: «Давай, иди. Возьми этот «кадиллак» (или БМВ или еще что-то) и езжай сама, куда душе угодно. Давай. Чего ты ждешь?» Ее личико морщилось, пока не делалось крохотным как у куклы, а глаза безжизненными от ужаса: брошенные
Так мы ехали вперед, в сверхъестественной тишине, по земле, казавшейся первобытной, вдоль Береговой магистрали, вдоль сверкающего пустынного моря, покрытого барашками, по направлению к Монтесито. Мы прибыли туда вечером, вокруг не было ни души. К несчастью, привычный оборот речи принял слишком буквальное значение, – невольный взгляд вокруг не оставлял в этом сомнений, – в остальном же не было ничего необычного. Мой домик, построенный в двадцатые годы из местного песчаника и плотно окутанный глицинией, отчего стал почти незаметным, был таким же, каким я его оставил. Мы ехали по безмолвной подъездной аллее, ведущей к смутно виднеющемуся невдалеке большому дому, – горе из темного тонированного стекла, в котором отражалось кровавое закатное солнце, но Сара почти не смотрела вокруг. Тонкие плечи ссутулились, она не отрывала глаз от потертого коврика под ногами.
– Вот мы и прибыли, – произнес я, выходя из машины Она обернулась ко мне, страдающая, истерзанная бродяжка:
– Куда?
– Домой.
Помедлив, Сара заговорила, тщательно выговаривая слова, будто на иностранном языке:
– У меня нет дома, – сказала она. – Больше нет.
Так-то вот. Что еще вам сказать? Мы недолго оставались вместе, хоть и были первооткрывателями, последней надеждой человечества, брошенные друг к другу страхом и одиночеством. Я понимал, что в ближайшем будущем у меня вряд ли будет возможность найти кого-то еще, но мы просто не подходили друг другу. Не знаю, могут ли люди не подходить друг другу больше, чем мы. Наши сексуальные отношения были утомительными и обременительными, что-то среднее между взаимной тягой и ненавистью, но в них была и светлая сторона (по крайней мере, с моей точки зрения) – они открывали путь для дальнейшего развития, для плодородия. Мы делали, что могли, чтобы снова заселить огромную опустошенную планету. Впрочем, через месяц Сара развеяла мое заблуждение.
Стояло бархатистое, подернутое дымкой утро, день расцветал вокруг; мы только что прошли через всю механику секса и лежали, истощенные и неудовлетворенные, в смятых и грязных простынях (с водой было сложно, и стирать мы могли, только если удавалось притащить воду из городского плавательного бассейна). Сара дышала ртом, всхрапывающий и булькающий звук раздражал меня, но, прежде чем я успел что-нибудь сказать, она сама заговорила вялым, едва слышным голосом.
– Ты не Говард, – вот что она сказала.
– Говард мертв, – ответил я. – Он оставил тебя.
Сара разглядывала потолок.
– Говард был золотко, – пробормотала она ленивым, задумчивым тоном, – а ты просто дерьмо.
Я понимаю, что поступил по-детски, но удар по самолюбию был слишком силен (не говоря уже о ее неблагодарности), и я повернулся к ней:
– Это ведь ты явилась ко мне, – заявил я. – Я тебя не приглашал, мне в горах и без тебя было неплохо. Зато ты, – где бы ты была, если бы не я? А?
Она ответила не сразу, но я почувствовал, как она подобралась рядом со мной в постели, лава превращалась в камень.
– Я больше не буду заниматься с тобой сексом, – сказала она, по-прежнему глядя в потолок. – Никогда. Уж лучше пальчиком.
– Ты тоже не Даниель, – ответил я.
Сара внезапно села, разъяренная, ребра наружу, к ним, будто наобум, прилеплены сморщенные груди.
– К черту Даниель, – выплюнула она. –
Я молча смотрел, как она одевается, но когда она начала шнуровать ботинки, я не смог удержаться:
– Сара, мне все это тоже не доставляет радости, но есть соображения превыше наших пристрастий и неприязни или какого-то чувственного удовольствия, и я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю…
Сара примостилась на краю кожаного кресла, которое я приобрел на распродаже давным-давно, когда деньги и вещи еще имели значение. Она уже зашнуровала правый ботинок и теперь трудилась над левым, продевая в него рыжие шнурки, ногти на тупых белых пальцах были обкусаны под корень. Рот у нее немного приоткрылся, так что я видел кончик розового языка, зажатый между зубами; Сара возвращалась к детским привычкам, когда делала что-то не думая, автоматически. Она окинула меня непонимающим взглядом.
– Я имею в виду деторождение. Если смотреть с этой точки зрения – то что ж, секс – наша обязанность.
Ее смех, резкий и внезапный, ужалил меня, как удар ножа. – Идиот, – она снова рассмеялась, сверкнув золотым зубом в глубине рта. – Ненавижу детей, всегда ненавидела, маленькие чудовища, которые вырастают в таких самодовольных озабоченных болванов, как ты. – Сара умолкла, улыбнулась и шумно вздохнула. – Я перевязала трубы еще пятнадцать лет назад.
Вечером она перебралась в большой дом, копию Марокканского замка в Севилье, изобилующего башенками и бойницами. Замок (около двенадцати тысяч квадратных футов жилой площади) отличался изысканной росписью и интерьером и был украшен резными деревянными потолками, расписными изразцами, прямоугольными арками, крытой галереей и английским садом. Дю Помпьер не испортили чудного дома, у них хватило ума не умереть внутри – все они: Юлиан, Элеонор и дочка Келли умерли под деревом на заднем дворе, белые кости рук были соединены в вечном объятии. Я пожелал Саре счастливо оставаться во дворце. Мне было безразлично, даже если бы она переехала в Белый дом, – я больше не собирался иметь с ней дело.
Прошли недели. Месяцы. Порой, когда на побережье спускалась ночь, я видел, как свет от фонаря фирмы «Coleman», зажженного Сарой, мерцал в одном из высоких окон замка Мираме, но по существу я жил в том же уединении (и в том же одиночестве), что и в коттедже в горах. Шли дожди, потом прекратились. Настала весна. Неухоженные сады дичали, лужайки превращались в поляны, фруктовые сады – в леса, и мне приходилось гулять по окрестностям с бейсбольной битой, чтобы отгонять стаи одичавших собак, которым уже никогда не доведется есть хрустящий корм из аккуратной миски в углу сухой и теплой кухни. И вот однажды утром, когда я бродил по боковым проходам в универмаге «Von» в поисках макарон, соуса маринара и спаржи «Зеленый великан», не обращая внимания на бросающихся врассыпную крыс и на застоявшийся смрад разлагающихся продуктов, я уловил движение в дальнем конце соседнего прохода. Первой моей мыслью было, что собаке или койоту как-то удалось забраться внутрь, чтобы поохотиться на крыс или полакомиться большим, на двадцать пять фунтов, пакетом собачьего корма «Purina Dog Chow». Но потом я с изумлением осознал, что в магазине со мной находится еще один человек.
Сколько я ни приходил сюда за продуктами, я ни разу не встречал ни души: ни Сары, ни одного из шести или семи жителей, уцелевших во время чумы и поселившихся в разбросанных по холмам особняках. Иногда я видел огни, зажигавшиеся в ночи (кому-то в Лас Теас, большой итальянской вилле в полумиле отсюда, удалось запустить генератор); порой слышно было, как по дальней автостраде проносилась машина, но в основном мы, оставшиеся в живых, сторонились друг друга и держались сами по себе. Разумеется, не что иное, как страх, холодок ужаса нашептывал нам, что инфекция снова на воле, и лучший способ избежать заражения – избегать любого соприкосновения с людьми. Так мы и делали. Весьма усердно.