После дуэли
Шрифт:
Голицын. Погоди, Дорохов, погоди! Тут юнкер проповедь читает, как таланты надо беречь. Оскорбил, скажем, тебя талант, а ты ему ручку поцелуй.
Дорохов. Талант? Да! А что? Правильно! Оберечь не грех! Коли сами себя не берегут. Вызвал Мартышка Лермонтова, потерял совесть, – убить Мартышку!
Бенкендорф. Вот!
Голицын (смеется). Ну-ну! Хватил!
Дорохов. Хватил? А если (кричит врастяжку) наемный жандарм вызвал бы? Жандарму б тоже Мишеля под
Все. Ты что?
– Ты что говоришь, Дорохов!
– Тише!
– Окна закройте!
– Как он смеет!
Дорохов. Пустите!.. Не видите ни черта! Других берегут, а этих не берегут… Почему? Ну-ка, картель сделай военному министру графу Чернышеву? А?
Голицын затворяет окна.
А ну-ка вызови Нессельроде! Дубельта! Или вон однофамильца нашего юнкера!..
Все. Дорохов! Дорохов! Сбесился!
Дорохов. Оберегут их? Обе-ре-гут!.. (Яростным шепотом.) А государя оберегут?… (Падает на диван.) Вина!..
Голицын. Это слишком! (Берет фуражку.)
Все ошеломлены. Бенкендорф наливает бокал, подносит Дорохову, тот выпивает залпом.
Дорохов (всхлипнув). И из-за чего? За что? За шуточки? За насмешки? За шуточки таких дуэлей не условют! А тогда условют, когда сволочь, когда сволочи… (Задыхается.) Сволочь знает, когда можно, а когда нельзя!..
Трубецкой (Столыпину). Что он говорит, Монго?
Столыпин машет рукой: оставь, мол.
Голицын. Мне пора, господа! Лев Сергеевич, а ты?
Пушкин. Иду, иду тоже… Дорохов, ну что теперь кулаками-то махать?
Голицын. И других винить! Всяк сам свою пулю ловит.
Пушкин. И на свою Черную речку спешит.
Голицын (Столыпину). Не затягивайте, съезжайте! И не мучьте себя… (Трубецкому.) И вы. Слышите? Что уж теперь!..
Пожимают руки. Столыпин кивает.
Бенкендорф. Ия откланяюсь.
Собираются и выходят.
Дорохов кусает подушку, рычит.
Второй жандармский голос. А вот, вашество, стишок мною списан, сказывают, Лермантова: «За девицей Эмили молодежь, как кобели…» (Хихикает.)
Первый. Оставь, прочту.
Пушкин, Голицын и Бенкендорф на террасе.
Пушкин (тихо). А в самом деле, кто помнит королей, при которых жил Дант? Или Шекспир? Кому известно, кто ослепил Гомера?
Голицын. Да будет! У государя и без того многотерпеливое сердце.
Пушкин. Да куда ж круче?
Голицын. Тише! Поставь-ка себя на его место: станешь ты дозволять то, что подрывает власть и вредит отечеству?
Бенкендорф. Зачем же равенство ставить между отечеством и властью? Власть разная бывает – отечество одно.
Пушкин. Складно, юнкер! Татары – тож триста лет были на Руси властью!
Бенкендорф. И что ж за вред от Пушкина отечеству?
Голицын. А ну вас! (Машет рукой и быстро идет с крыльца.)
Дорохов откинулся и вмиг уснул.
Краски заката.
Столыпин и Трубецкой.
Столыпин (по-прежнему с горькой иронией). Ну что, Сергей, видно, пора. Воду пили, ванны принимали, погуляли…
Трубецкой. Что говорить, много успели. Даж Мишку похоронить. Я поеду в полк завтра. Езжай и ты. Не думай.
Столыпин. Да. Теперь, видать, все равно… Дорохов-то! Накричался.
Пауза.
…Ах, не хотелось ему помирать! Всю жизнь про смерть разговаривал, – видно, утомил ее.
Трубецкой. Судьба. Случай.
Столыпин. Случай-то случай, да только он его десять лет стерег. Пренебрежение к пошлости отличает всякого умного человека, но он доводил его до абсурда, до невозможности. Вот пошлость и отплатила.
Трубецкой. Тоже хочешь сказать: сам виноват?
Столыпин пожимает плечами.
…Да, сами мы в себе виноваты… Столыпин. Ах, как надоело все!.. Тоска, Серж!..
Входит Соколов.
Соколов. Обедать-то станете, Алексей Аркадьич?
Столыпин. Что?… Нет, не буду. (Трубецкому.) Ты не хочешь? (Тот отказывается.) Ты вели собираться, старый. Бумаг только его не трогай, я сам приберу.
Соколов. И то надо, батюшка, все растаскают: дамы кто листок унесет, кто пуговку, и этого не убережем… Этой барышне снурочек от крестика нательного отказали…
Трубецкой. Это ты Кате? Вместо ее бандо?
Столыпин кивает.
Соколов. Как барыне-матушке-то все свезем, как покажем? Как же ты, скажет, Андрюшка окаянный, не уберег барина, как упустил?… Да как же, скажу, матушка, ходил, пил, ел, а наш-то его все: Мартыш, Мартыш!.. Кабы знал я, матушка,… Вот тебе и Мартыш!.. (Уходит.)
Трубецкой. Мартыш!.. Он все в остроге?
Столыпин. Не знаю. Какая разница, он сделал свое дело… А мы… Мы и теперь защитить его не можем. (Подходит и снимает со стола портрет.) Прости, Миша…