Последнее лето в городе
Шрифт:
– Лео! – воскликнул Ренцо, узнав меня.
Он был чрезвычайно элегантен в отличие от своего спутника – бородатого великана, который мгновенно растворился в толпе у барной стойки.
– Что будешь пить?
– Ничего.
– Ничего? – Ренцо как будто собирался что-то прибавить, но затем со свойственным пьемонтцам тактом поинтересовался только, когда я приду сыграть в шахматы. – Ни на что серьезное времени не остается, – посетовал он, указывая на спутника, который уже возвращался с добычей. Вот что мне нравилось в нем. С кем бы ни был Ренцо, он давал понять, что предпочел бы провести время с тобой. – Как жизнь вообще?
– Не знаю, я в ответе только за свою.
– Вот и молодец, – сказал бородатый великан, подходя к нам с бокалом, – очень мудро.
Он поднял руку, показывая, что пьет за мое здоровье.
– Давай увидимся вечером? – предложил Ренцо.
Еще он сказал, что теперь живет по новому адресу, и дважды заставил его повторить, чтобы я точно не забыл. Напрасные опасения. Хотя мы принадлежали к разным поколениям, мне нравилось проводить с ним время: он отлично играл в шахматы, кроме того что был известным историком, а его жена Виола прекрасно готовила. Лучшего завершения для такого лопухнутого денечка придумать было нельзя.
Оставшись в одиночестве, я стал раздумывать, как побороть невезение. Первым делом пойду в газету и добуду денег, потом посижу в кино и, наконец, отправлюсь к Диаконо, но сперва заберу старушку–«альфу». План был настолько простым и убедительным, что я воспрял духом. На улице меня окутал аромат затихающего дождя. Редкие крупные капли разбивались о мостовую, в небе возникали широкие голубые прорехи. Я пошагал по Корсо между мокрых, ослепительно сиявших домов и спустя десять минут вошел в редакцию «Коррьере делло спорт», напевая Ou es-tu mon amour [4] c вариациями Джанго Рейнхардта.
4
«Где ты, любовь моя» (фр.) – песня Ива Монтана.
Сидевшие за пишущими машинками девчонки в наушниках приветствовали меня удивленными возгласами: обычно я так рано не появлялся, а когда я спросил про Розарио, указали мне на кабину, из которой как раз в эту секунду выходил мой приятель – физиономия у него была темнее диска, который он держал в руке. «Ура», – сказал он, проскользнув мимо. Я не растерялся: работы явно не было, но в долг-то попросить можно. Розарио это тоже было известно – он попытался исчезнуть, нацепив наушники и взявшись набивать текст на машинке. Я сел и уставился на него, наконец он сдался. «Сколько?» – спросил он, засовывая руку в карман. Дал ровно половину запрошенной суммы и принялся читать мне мораль. И долго я собирался продолжать в том же духе? Разве мне неизвестно, что главред устал от моей необязательности? Место в редакции имелось, почему бы его не занять? Да, это он нашел мне работу, поэтому имел право так со мной разговаривать. Розарио был хорошим другом – печальный южанин с вечно недовольной женой. Он оставил родное селение и омываемый синим Ионическим морем мыс, чтобы перебраться в Рим и стать журналистом, а в итоге набивал чужие статейки, предварительно записав их на покрытый воском диск. Идиотизм подобного занятия омрачал последние годы его молодости, но он не сдавался – маленький, смуглый, понурый, но непокоренный.
Я поднял паруса. На улице был настоящий потоп. Потоки воды выливались на обезглавленные статуи на Форуме, на упавшие колонны и на палаццо, на вымощенные камнем площади, на пустующие днем стадионы, на богато украшенные церкви и, как бы дико это ни выглядело, на переполненные фонтаны. Я потомился под козырьком, куда долетали брызги воды и чертыхание прохожих и где искали спасения другие жертвы потопа. Потом, воспользовавшись затишьем, пробираясь бегом вдоль стен, нырнул в расположенный поблизости небольшой кинотеатр. Показывали фильм с Мэрилин Монро – бедняжка, разве можно смириться с ее смертью, – я посмотрел его два раза, жуя соленые семечки и слушая, как над крышами грохочет гром. Выйдя на улицу, я был в нее безумно влюблен и безумно зол на мир: когда умирает твоя любовь – это само по себе печально, а тут еще и дождь.
В вечере было
Я уже подходил к окруженному сырым, шуршащим садом дому, как поднялся ветер. Только тогда – наверное, услышав запах мокрой земли, – подумал, что следовало бы принести Виоле цветы, но было поздно, да и ноги от голода подкашивались. Поэтому я двинулся дальше и преодолел последнее испытание – лифт, который угрожающе урчал, пока я поднимался. Я вышел на третьем этаже, пригладил волосы и позвонил в звонок. Появилась удивленная Виола. Прежде чем я успел что-то сказать, она издала странный звук и расхохоталась. Наверное, я выглядел, как переживший всемирный потоп.
– Заходи, Лео, – сказала она, дотронувшись до моей руки. – Господи, я так рада тебя видеть! Как ты нас отыскал?
Так и сказала. А еще, войдя в гостиную, я заметил, что Ренцо вскочил – не иначе, он совершенно забыл о своем приглашении.
– Лео! – громко воскликнул он второй раз за день.
С десяток гостей повернулись к нам с невозмутимым любопытством. Они тонули в таком же количестве кресел, которыми были заставлены широкие ковры, у всех был довольный вид только что поевших людей. Нас представляли, я лишь кивал головой.
– Ты вымок, – сказал Ренцо, пытаясь загладить вину заботой, – садись поближе к огню. Чего тебе предложить?
– Каплю везения, – ответил я.
Но он уже отвернулся и подталкивал ко мне столик с бутылками. Я замер в нерешительности: давно не видел столько алкоголя дома, а не в баре. Выбрал скотч. Пока рука Ренцо пробиралась к цели, столик победно дребезжал. На какое-то время я оказался в центре внимания: Ренцо рассказывал, как здорово я помог ему в работе над книгой о буканьерах [5] . У меня всегда хорошо получалось помогать другим с их работой, но Ренцо хвалил меня с такой убежденностью, будто книгу написал я, а не он. Пришлось даже ответить на пару вопросов по теме, прежде чем спрятаться в ближайшем к камину кресле и предаться занятию, в котором я преуспел, – молчать и приспосабливаться к ситуации. Восстановление анонимности совпало с обнаружением вазочки с орешками. Подошла Виола.
5
Буканьеры – пираты, нападавшие на испанские корабли в Карибском море во второй половине XVII в.
– Эй, – сказала она, – ты как вцепившаяся в добычу обезьянка.
Я опустил вазочку на ковер, Виола присела на подлокотник моего кресла. Я взглянул на нее. За два года, что мы не виделись, нежное лицо почти расплылось, зато ноги остались прежними – красивее я не видел.
– Ты бы согласился на гибернацию [6] ? – поинтересовалась она.
– Только если влюблюсь.
– Какой ты милый! – рассмеялась Виола. – Я провожу опрос, по результатам которого приму решение, – прибавила она сокрушенно, – и нечего надо мной потешаться. Лучше поговорим о нас. С кого начнем? – Она взмахнула руками, словно тасуя колоду карт.
6
Гибернация (в медицине) – искусственно созданное состояние замедленной жизнедеятельности организма, напоминающее зимнюю спячку животных.