Последнее лето
Шрифт:
Настроение у Шурки испортилось.
– Ну что ж, – сказал товарищ Павел. – Приступим к делу. Мы с новыми товарищами пройдем поговорим, а вы тут оставайтесь на случай неожиданностей. Или их можно не опасаться, Виктор?
– Все подходы к дому охраняются, – заверил синеглазый Виктор. – Мышь не проскочит. Мои ребята крепкие. Но, конечно, береженого Бог бережет, так что сделаем все по плану.
После этих слов Альмавива нагнулся и вытащил из-под стола довольно объемистый саквояж, чем-то похожий на докторский, с каким, сколько Шурка себя помнил, приходил к Русановым в дом Иван Иванович Вронский, их семейный врач. И он привычно наморщил нос, ожидая
– Вуаля! – радостно сказал Грачевский, который до сей минуты клевал носом, и проворно придвинулся к столу.
– Охолонись, – посоветовал Виктор, хлопнув его по руке, уже потянувшейся к бутылке. – Ты не на пирушку зван, а на партийное собрание. Успеешь налакаться!
«Ага, – смекнул Шурка, – они будут изображать дружескую пирушку на тот случай, если нагрянет кто-то посторонний или, не дай бог, полиция. Это прикрытие нам… Ну и прикрытие!»
– Работайте, товарищ Феоктист, – кивнул Павел Альмавиве. – Не забудьте обсудить те вопросы, которые мы с вами проговаривали.
Альмавива кивнул. Оказывается, его звали товарищ Феоктист.
«Ни черта они не станут обсуждать, – подумал Шурка. – Как только мы уйдем, напьются. Грачевский уже совершенно готов, ну, эти быстро догонят… Тоже мне революционеры!»
Он поглядел на стол, на грязные клочки бумаги, раскромсанную селедку, и его замутило. Дома, перед тем как подать селедку, кухарка Даня начисто выбирала из нее все косточки, снимала кожуру, вымачивала в молоке, однако Шурка все равно брезговал и косоротился. Он любил только колбасу – докторскую, нежно-розовую, тоненько-претоненько нарезанную, с хлебом и маслом, и еще ломтик сыру поверх положить… Но здесь и колбаса была какая-то синюшная, бугристая. Как это можно есть?! Шурка нипочем не стал бы, даже ради конспирации.
– Костя, ты знаешь кто?
– Кто? – томным голосом спросил Константин Анатольевич Русанов и осторожно переполз с нагого тела любовницы на свободное место рядышком.
Простыня мигом стала влажной от пота, и Константин Анатольевич гордо усмехнулся. Да, сегодня он имел все основания гордиться собой. Даже смешно вспоминать, с каким отчаянием читал про эту, как ее… семенную жидкость, то есть нет, про вытяжку из семенных желез. Сегодня все было замечательно: долго, сильно, блажен-н-но, особенно в последние мгновения, которые так и тянулись, длились, вытягивали душу из плоти и семенную жидкость из естества… Ах, Боже ты мой… Надо думать, Клара тоже довольна, судя по ее громким стонам. С кем она сейчас его сравнит? С каким-нибудь великим героем-любовником из какой-нибудь пьесы? «Антоний и Клеопатра», а в роли неутомимого Антония – голый присяжный поверенный Русанов! Кто там еще славился по этой части? В голову ничто нейдет от телесного переутомления…
– Ну, кто? – чуть слышно промурлыкал он, с готовностью погружаясь в дрему.
– А помнишь, у нас шла пьеса Протасова «Сердце мужчины»? – продолжала Клара.
– Э-э н-нет… – выдохнул разнеженный Русанов. – Да-а…
«Э-э н-нет» – это вдох, «да-а» – это выдох… Хр-р-р…
– Неужели забыл? – Клара шевельнулась рядом, прильнула грудью, ее потное тело показалось таким холодным, что Русанов вздрогнул, озяб и мигом проснулся.
– Ну что ты, Кларочка, конечно, я все помню! Как я мог забыть?
Сохрани и помилуй, Господи, от того, чтобы забыть хоть одну пьесу из тех, в которых играла Клара! Упреков не оберешься. Однако «Сердце мужчины» Русанов и впрямь помнил. Строго говоря, речь там шла не столько о сердце, сколько об источнике пресловутой жидкости. Вся философия пьесы строилась на мысли, что мужчина может одновременно любить двух женщин: жену, которая дает ему домашний уют и создает благоприятную обстановку для развития его духовных способностей, и любовницу, к которой влечет его простое половое чувство, «чувство самца», как это называлось в пьесе.
– Ну не смешно ли, что и там персонаж адвокат, и здесь, рядом со мной, адвокат. – Клара чувствительно (аж звон пошел, словно от какой-нибудь кастрюли!) хлопнула Русанова по животу. – Он был в опереточную диву влюблен, а я все же актриса! – Теперь она хлопнула по животу себя, хотя и гораздо менее звучно. – Помнишь, там мысль сквозит, мол, все эти авантюры любовные возможны только при условии полного спокойствия в недрах семьи? Под грозой житейских бурь муж опрометью бежит в семью! В начале пьесы муж дерется за свою любовницу на дуэли, а в конце возвращается к жене. Помнишь?
– Помню. Так что? – передернул голыми плечами Русанов и потянул на себя одеяло. – Никакого сходства, хотя бы потому, что я не женат. Или ты опустишься до таких пошлостей, как ревность к Олимпиаде?
– Я – нет, – высокомерно бросила Клара, – хотя половина города, конечно, не сомневается, что ты с ней живешь.
– О боже! – проворчал Русанов. – Опять!
– Говорю тебе, я в другой половине! – настойчиво сказала Клара. – И если я ревную, то не к Олимпиаде. Я ревную к твоей будущей жене.
– Плюнь! – грубо сказал Русанов, садясь. Как всегда, при слове «жена», касаемом его, у него моментально испортилось настроение.
– Погоди, ты не понимаешь, – настойчиво говорила Клара. – Я говорю, что ты по сути своей такой, как тот адвокат из «Сердца мужчины». Тебе для того, чтобы чувствовать себя полноценным человеком, непременно нужен домашний очаг, который бы ты время от времени разбивал.
– Чушь какая. Ну как можно разбить семейный очаг? – сердито спросил Русанов, снова забираясь под одеяло – сидеть было холодно. – Это же не горшок, не кувшин, это каменное вместилище для огня, камин, печь, если хочешь.
– Не знаю, так говорят, – настаивала Клара. – Все говорят – разбить семейный очаг.
– Мало ли что говорят! Кстати, если уж говорить об очаге, у нас тут что-то похолодало. Может быть, подложить дровец?
– За ними надо идти в кладовую, – помнила Клара. – Пойдешь?
– Потом, – буркнул Русанов. Приходилось выбирать из двух зол меньшее: одеваться и тащиться в неотапливаемую кладовую или лежать и слушать Кларино теоретизирование. О господи, да что же это за страна такая, Россия, в которой после нормального полового сношения нужно непременно начинать теоретизировать, причем об очевидном?!