Последнее лето
Шрифт:
Вот и вертись на нарах, как ужака на сковороде. Вот и мечтай о воле, коей так легко достигнуть: только и сказать начальнику, господину Смольникову, подлинные имя и фамилию Поля Морта…
А вдруг ты скажешь, а он обманет и не выпустит? А? Что тогда? Умные люди говорят – верить никому нельзя. Точно – никому нельзя верить!
Или не обманет? Благородный человек, порядочный… Шулягин, фабрикант фальшивых денег, сам порядочным отродясь не был, однако верил свято: есть они на свете, такие люди, которых слово – кремень! Конечно, они не из шушеры-мышеры какой-нибудь, они из благородных. Из господ начальников.
Да только где ж ее взять! Не станешь же спрашивать у соседей по каморе: слыхали про такого иль нет? Как его настоящая фамилия, не знаете, люди добрые? Вот и я не знаю…
Свобода, ох, свобода… Близка, что тот локоть, а не укусишь, не уцепишь, не ухватишь!
«Христиания. Амундсен предполагает по окончании ремонта «Фрама» снарядить экспедицию на Северный полюс. «Фрам» покинет Норвегию в начале 1915 года и направится в Сан-Франциско, откуда выйдет в полярные воды. Осуществление предприятия зависит от сбора средств на экспедицию».
«Берлин. Рейхстаг принял в первом и втором чтении законодательное предложение дуэльной комиссии, согласно которому дуэль наказуется тюрьмой с лишением некоторых привилегий».
«Петербург. На многих фабриках и заводах рабочие прекратили работу в виде протеста против репрессий на рабочую печать. Только в столице бастует 30 тысяч. На некоторых фабриках имели место быть попытки устроить демонстрацию, но они немедленно прекращались полицией».
Санкт-Петербургское телеграфное агентство
– Слышали? В ремесленную управу пришло письмо от некоего Пешкова.
– Это кто ж таков?
– Пешков? Алексей Пешков?! Да кто иной, как Максим Горький!
– Эх, забыл, что он Пешков. А ведь я на днях в «Листке» читал, Максим-де Горький воротился в Россию. И что ему надобно в нашей ремесленной управе?
– Просит выдать ему долгосрочный паспорт в обмен на прежний просроченный. Подпись знаете какую поставил? «Нижегородский цеховой Алексей Максимович Пешков».
– И что постановили?
– Да выдать, конечно, что ж еще. Но для начала выяснили задолженность его ремесленному обществу. Оказалось, что с 1906 года за ним накопилось недоимки ремесленного сбора на 38 рублей 75 копеек.
– Ишь ты!
– Во-во. Аккурат столько. Насчитали по первому разряду с зачислением его в малярные цеховые. Как только доверенный его, присяжный поверенный Ланин, деньги уплатит, немедля получит пятилетний паспорт и сможет переправить Горькому.
– Ну, я не знаю, господа… Все же знатный человек, мировая знаменитость, земляк наш. Ну зачем его этак кусать, подобно моськам, кусающим слона? Могли бы
– Это почему? Горький своими бреднями зарабатывает весьма немало! Уж кто-кто, а он от нас, им изгаженных и оклеветанных в пиесах, никакого снисхождения не заслуживает. Никакой благотворительности! Будь он хотя бы недостаточен в средствах…
– Да вы, Михаил Павлович, вообще никакой благотворительности не признаете, будь человек достаточен или недостаточен, вам все едино.
– Правда ваша: не признаю! Потому что благотворительность людей развращает. Если я им сегодня школу построю, завтра съезд к Волге замощу за свой счет, то они послезавтра, сукины дети, гвоздь поленятся самостоятельно вбить.
– Ну, вы утрируете, Михаил Павлович!
– А вы что меня перебиваете, Никита Ильич? Это не парламентарно!
– Великодушно извините.
– Великодушно извиняю! Верю, что не хотели меня обидеть. Вы человек образованный, деликатный, в том и есть ваша беда. Народу вы нашего не знаете! Ведь если русскому человеку дать выбор: какое-нибудь дело за час сделать – или сутки клянчить, чтобы другой сделал, сосед, например, то что, вы думаете, наш обалдуй выберет? Конечно, сутки простоит у соседского крыльца!
– Может, это о крестьянах, Михаил Павлович, и справедливо, а что касаемо рабочих… Они живо соображают: коли сам не поработаешь, так никто за тебя не поработает. Главное – потачки не давать.
– Ну, ну, поглядим. Тут твердая рука надобна, чтоб сормовичей держать. Мещерского, предшественника вашего, они слушались, уважали, даже боялись, хотя и звали тираном. Горький, помнится, пописывал злобно: «Опять тиран вернулся…»
– Неужели я так либерально выгляжу, что вы мне не доверяете? – улыбнулся Никита Шатилов, оглядываясь на жену. – Как, Лидия, либерален я?
– Тиран, деспот! – помахала ему Лидия. – Зато, Михаил Павлович, при этом либерале за тридцать восемь минут здесь строят вагон, за четырнадцать часов собирают паровоз, за две недели выходит полный состав из сорока вагонов, а чтобы спустить со стапелей пароход или баржу, нужно всего две недели.
– Лихо вы поднаторели, матушка! – с восхищением посмотрел на нее купчина-старовер с огромной бородищей… Вот уж точно – лопата, а не борода, причем та самая лопата, которой дворники зимой снег сгребают! – Именно такая жена и нужна нашему управляющему. Позвольте, как выпить поднесут, я, Лидия Николаевна, за вас тост провозглашу?
– Позволяю, – кивнула Лидия. – Охотно позволяю! Я сейчас подошлю к вам официанта…
Жители Энска с трудом воспринимали нововведение: не тупое, неподвижное сидение за праздничным столом, а открытый буфет, уставленный закусками. Здесь же стояли чистые тарелки, приборы… Подходи да бери, что и кому нравится да сколько хочется! Конечно, стерляжьей ушицы стоя не похлебаешь, да ее здесь и не предлагают, но заливное стерляжье, да и щучье было отменным и очень нарядно смотрелось в обрамлении свежей зелени! И вообще, еды море, красиво поданной, хорошо приготовленной. Но гости к буфету подходить робели, европейской манеры стеснялись, и нанятые на вечер официанты из «Театрального ресторана» сбивались с ног, не поспевали всех обнести вином, от спешки оскальзывались на паркете, по которому вчера несколько часов танцевали полотеры.