Последнее лето
Шрифт:
– Дама вздумала в трамвае ту булавку перекалывать, вагон в это время дернулся, ну, наконечник с булавки соскочил, и острие царапнуло стоявшую по соседству особу по щеке. Конечно, беда, конечно, больно, однако ведь понятно, что налицо несчастный случай. Однако соседка усмотрела в этом злостный, преступный умысел и явилась жаловаться господину Смольникову лично.
– Отчего же непременно лично? – изумилась барышня.
– Да видите ли… – потупился Охтин (неохотно потупился, потому что ему доставляло огромное удовольствие любоваться прелестным, бледно-румяным, черноглазым личиком). – Оказалось, что некогда меж этими двумя дамами существовало соперничество из-за некоего
– Так, значит, – с живейшим интересом перебила барышня, – господин предпочел ту из них, которая впоследствии была ранена, да?
– В том-то и состоит пикантность ситуации, – тоже заговорщически улыбнулся Охтин. – Господин не предпочел ни ту, ни другую, а выбрал вовсе третью! Однако женская логика, видите ли, предмет сложный… Говорят, мужчина может сказать, мол, дважды два – будет пять, а женщина скажет, что дважды два – стеариновая свечка…
– Отчего-то, – сухо перебила барышня, с личика которой мигом пропало дружеское расположение, – эту крайне неудачную фразу Тургенева непременно цитируют, когда желают женщину унизить. И вообще, не пойму, к чему вы мне какую-то глупую трамвайно-шляпную историю поведали. У меня никаких пошлостей на уме нет, мое дело… оно…
Она осеклась, услышав громкий женский плач. Резко повернулась.
В сопровождении двух полицейских мимо прошла, рыдая и закрывая лицо руками, барышня в бараньем извозчичьем тулупе, распахнутом на груди. Видно было, что одета она в гимназическое платье. Наивная девичья коса лилась по спине. Коса была с коричневым бантом…
– Ну, слава богу, – вздохнул дежурный, осеняя себя крестным знамением. – Нашли беглянку, а то отец все слезы источил. Ох, дети, дети…
Собеседница Охтина с невольным любопытством проводила гимназистку взглядом.
– Вот, изволите видеть, – покачал головой Охтин, – какими делами приходится господину Смольникову заниматься. Девица из приличной, очень приличной семьи – не буду называть фамилию, но можете мне на слово поверить, – завела, представьте себе, роман с неподобающим молодым человеком. Неровня он был ей. Такой неровня, что дальше некуда.
– Он был титулярный советник [29] , она – генеральская дочь? – усмехнулась барышня, с презрением поглядывая на Охтина.
29
Штатский чин титулярного советника соответствовал армейскому чину штабс-капитана, штабс-ротмистра, подъесаула или лейтенанта морского флота.(Прим. автора.)
– Да если бы! Извозчик он, вот кто. Деревня непро… – Охтин осекся, сообразив, что едва не ляпнул непотребное. – Извините великодушно! Деревня, словом, она деревня и есть. Смазные сапоги да вонючие онучи. Конечно, сердцу не прикажешь, конечно, любовь, однако совсем голову терять не следует. Отец, само собой разумеется, запретил дочке даже думать о таком Ромео, ну так она возьми да и сбеги с этим дуралеем! И прямиком к священнику расстриженному, куда-то в Высоково. Не имел он права венчать, однако же венчал молодых. На счастье, поссорился с дьячком, таким же беспутником и нечестивцем, как он сам, тот его и выдал. Теперь и молодым солоно придется, и этому иерею препоганому. Надо надеяться, его тоже взяли?
– Взяли, взяли, – кивнул дежурный, – наверх провели за пять минут до того, как вы, господин Охтин, вышли.
– И этим делом господин Смольников тоже лично будет заниматься, –
Барышня смерила его испытующим взглядом и покачала головой:
– Нет, сударь, вы тут не годитесь. Мое дело, оно… оно касается недавней попытки ограбления Волжского промышленного банка. Слышали, наверное?
Охтин поперхнулся.
Слышал? Наверное, слышал? Ничего себе! Да в поисках господина Морта Охтин наизнанку вывернул справочное бюро, перетряс всех возможных Мертвяковых-Смертиных-Мертваго-Труповых и иже с ними, обнаружил даже вовсе кошмарную фамилию «Трупоядцев», но ни один из этих людей не оказался бывшим циркачом, метателем ножей Полем Мортом. След, поданный Шулягиным, привел в тупик. Никаких успехов не достигли агенты, шарившие в Коммерческом институте и наводившие справки через осведомителей в кругах уже сугубо уголовных. Приходилось признать, что Лидия Николаевна Шатилова не ошиблась, и происшествие было типичным политическим эксом, однако Смольников еще не достиг договоренности с начальником жандармского управления о том, чтобы задействовать секретных агентов, которые работали среди политических. Агентов таких было раз-два и обчелся, а потому они ценились на вес золота, это раз, а во-вторых, все они были мелкой сошкой, к обсуждению таких важных дел, как эксы, вряд ли допускались и могли попросту ничего не знать и не узнать никогда, несмотря на все усилия.
И вот, вообразите, в минуту всеобщего отчаяния и опускания рук является в сыскное барышня в шапочке, моргает прелестными глазками и заявляет, что у нее ценнейшие сведения по поводу этого почти безнадежного дела!
– Что ж вы сразу, барышня, не сказали, что ваше сообщение по эксу! – взвился Охтин. – Конечно, идемте скорей! Думаю, его благородие примет вас безотлагательно!
Он рванул вперед по коридору, но через пять шагов осадил, сообразив, что бежит в одиночестве. Оглянулся. Барышня так и стояла на прежнем месте, еще крепче, словно бы в порыве отчаяния, прижимая к себе муфточку. Глаза у нее… это уже были не глаза, а глазищи, полные такого ужаса, словно перед ней разверзались поистине бездны преисподние.
«Что-то здесь не то. Не то, не то… Возможно, страшно ей, – смекнул Охтин. – И хочет сообщить, и опасается, что налетчики узнают и отомстят».
Он немедленно отмерил пять шагов назад и снова оказался с ней рядом.
– Ничего не бойтесь, – прошептал, глядя прямо в испуганные глаза. – Ни-че-го. Ни единая душа не узнает о тех сведениях, которые вы нам сообщите. О вашем приходе – тоже. Конечно, вам бы лучше было нам телефонировать, мы б подъехали к вам на встречу, куда бы вы сказали.
– Что, сам господин Смольников подъехал бы? – со странной, горестной усмешкой спросила барышня.
– Ну, это вряд ли, – честно сказал Охтин. – Скорей всего, кто-то из агентов.
– С агентами я и говорить не стала бы, – покачала она головой, и шапочка даже не шелохнулась, а горестное выражение накрепко задержалось на лице…
«Что-то, воля ваша, здесь не то!» – опять подумалось Охтину. Дежурный в это время кашлянул, и он взглянул в его сторону.
– Извините, господин Охтин. Дозвольте обратиться. Вы сейчас к его благородию уйдете, видать, надолго, а у меня тут бумага, до вас касаемая, неподписанная который день лежит, еще с прошлого дежурства. Соблаговолите подписать, а? Вот здесь, в дежурке. Извините великодушно, барышня, одна минуточка только! – И он щелкнул перед незнакомкой каблуками, словно перед самим полицмейстером.