Последнее лето
Шрифт:
– Дура какая, вот дура! – Голос Марины дрожал, и все ее толстощекое лицо тряслось, и даже выпуклые глаза словно бы приплясывали в орбитах. – Такое дело поручили, такое дело! И все загубила.
– Мопся, слушай, да чего ты бесишься? – удивленно спросил Шурка. – Что случилось? Какое дело?
Она молчала, отворачивалась, злобно прикусывала край лайковой перчатки. Наверное, со стороны могло показаться, что Мопся руки себе со злости грызет.
Как Аскалон.
Шурка
Вот так и Мопся сейчас.
Шурка тоскливо огляделся. Мопся вызвала его телефонным звонком к Николаевскому театру, и они теперь торчали, как идиоты, перед новой, только что вывешенной афишей репертуара на апрель. Изображали из себя этаких театралов, так и ели афишу глазами. «Плоды просвещения» Толстого, «Гедда Габлер» Ибсена, «Гроза» Островского, «Вишневый сад» Чехова, «Ревность» Арцибашева… Ну и что, все это одно и то же.
Сколько можно стоять и таращиться на афишу, как будто им мало чуть ли не ежедневных анонсов в «Энском листке»? Ну да, конспирация, конечно! Но только, по мнению Шурки, для конспирации надо веселье изображать, а не искры из глаз метать.
– Скажи толком, что произошло? – не выдержал он наконец.
– А ты что, не слышал ничего? – злобно глянула Мопся.
– Вообще-то, я не глухой и что-нибудь каждый день слышу. Например, сейчас – как ты на меня орешь, будто я в чем-то виноват. А я понять не могу, что такое!
– Про Салтыкову ничего не слышал, что ли?
– Про Сал… Ох, господи, про Тамарочку? Ну конечно, мне сестра рассказывала. Ужас, да? Слушай, она правда с ума сошла, как ты думаешь? Только не пойму отчего. И зачем, главное дело, ей понадобилось идти в полицейское управление? Вообще загадка. Сашка мне рассказывала – у самой глаза на лоб, ничего понять не могла. Бегала к Анне Васильевне, к матери Тамарочкиной, а та только рыдает и ничего вообще не говорит. Ее даже в больницу не пускают. Говорят, очень тяжелое состояние у Тамары. Бедненькая Томка, сидит там за решетками, среди психов ненормальных…
Шурка умолк, огорченно качая головой, и только сейчас заметил, до чего же внимательно слушает его Мопся.
– И ты в это веришь? – спросила вдруг она.
– Ты сбрендила? – вытаращился на нее Шурка, не поверивший своим ушам. – А как не верить? Почему не верить? Сестра моя говорила, что Анна Васильевна аж сознание иногда теряет от горя. Что ж ей врать?
– Надо тебе к ним сходить, к Салтыковым, – вдруг резко сказала Марина.
У Шурки аж ноги подкосились:
– Мне? С какой радости?
Ой, нет, он не любил ходить на похороны или к больным, на всякие поминки его было просто не затащить. Все, что хотя бы отдаленно пахло чужим горем, вызывало у младшего Русанова чуть ли не рвоту. Наверное, это было что-то нервное, наверное, он ужасный слабак… Правильно говорит
– Сходить, – настойчиво сказала Мопся, – и выяснить все до мельчайших подробностей. У нас, конечно, есть кое-какие сведения о случившемся, но проверить не мешает. И не пялься на меня, как ненормальный! Сходишь, ничего с тобой не сделается. Твоя главная задача уточнить два вопроса. Первое: ранена ли Тамара, или в самом деле у нее просто горячка. Второе: улучишь минутку и проверишь, в тайнике револьвер или его там нет.
– Что?! – снова не поверил услышанному Шурка.
– Не ори! И еще раз говорю: прекрати таращиться на меня, как ненормальный. На афишу смотри! – грозно приказала Марина.
Ну да, конспирация…
«Плоды просвещения» Толстого, «Гедда Габлер» Ибсена, «Гроза» Островского, «Вишневый сад» Чехова, «Ревность» Арцибашева…
– Какой еще револьвер?!
– Самый обыкновенный.
– Откуда у Тамары мог взяться револьвер?
– Тебе это знать не обязательно.
– А где я должен его искать?
– У нее в комнате под кроватью. Около стены одна половица неплотно к полу прилегает, надо ее чем-то подковырнуть и проверить. Понял?
– По… Ничего не понял. Мопся, расскажи толком, объясни!
– А я говорю, тебе лишнего знать не обязательно. Дело, какое велю, сделаешь, доложишь, ну и все, спи себе спокойно!
– Спи спокойно… Доложишь… Тоже мне, генерал лупоглазый выискался! Если ничего не скажешь, даже и не жди, что я куда-то пойду. Ясно? Под кроватью лазить, главное, я должен… Говори, или все, я домой пошел.
– Не гоношись, Русанов, – холодно проговорила Мопся, и темно-карие, всегда блестящие глаза ее вдруг показались Шурке тусклыми и безжизненными, как у змеи. – Может быть, ты хочешь, чтобы тебя к Салтыковым сопровождали боевики товарища Виктора?
– Товарища Вик…
Шурка поперхнулся. Господи, какой он идиот! Почти месяц прошел после той пугающей встречи на Малой Печерской, он и решил, что вырвался на свободу, что если он не сделает попыток с этой публикой снова встретиться, значит, и она оставит его в покое. И ничего дурного не почувствовал даже в звонке Мопси. А ведь все это значит, что он у «товарищей» на крючке, будто глупый карась! И в любую минуту здесь может появиться страшный синеглазый Виктор со своими дуболомами, нажравшимися синюшной колбасы, и…
Что – «и»?
Ну, что-нибудь ужасное. Это они довели Тамарку до сумасшествия, теперь понятно.
– Ладно, – мрачно пробормотала Марина, – так и быть. Хочешь все знать? Слушай. Салтыковой выпал жребий устранить Смольникова. Помнишь, в прошлый раз был такой разговор? Ну вот, руководящая группа решила довести это дело до конца. Тамаре выдали револьвер и приказали… Понимаешь, что приказали сделать? Войти она в полицейское управление вошла, а оттуда ее вынесли на носилках. И в карете «Скорой помощи» отправили на Тихоновскую, в психиатрическую.