Последний бобр

Вначале хлынул ливень. Он так неожиданно сорвался с неба, словно там, наверху, быстро открыли заслонку, и вода обрушилась на землю, слизывая все вокруг. Струи дождя барабанили по железным крышам, стучали в стекла, сбивали листья с деревьев, собирались в ручейки и по канаве бежали к реке Пахре. А спустя полчаса заладил мелкий противный дождь, и, видимо, надолго.

— Какая

прогулка в такую погоду? — сказал я себе, вышел из укрытия и направился домой.

Недалеко от дома возле водяной колонки встретился мне Сережа — ученик первого класса и мой сосед. Он весь промок. С лакированного козырька школьной фуражки капала вода, брюки вздулись и стали похожими на два шланга, готовые вот-вот проглотить раскисшие ботинки.

— Что же ты стоишь под дождем? — спросил я.

— Витьку Назарова жду, — ответил он.

Я прошел в дом и на некоторое время забыл о Сереже. Проверил тетради, потом почитал газету, а когда случайно глянул в окно, то снова у водяной колонки увидел знакомую фигуру.

«Вот так да! — подумал я. — Прошло больше часа, а он все стоит под дождем».

Я надел не совсем еще высохший пиджак, раскрыл зонтик и подошел к Сереже. Он будто застыл на месте, съежился весь, и я догадался, что вместе с каплями дождя по его лицу бегут слезы. Я вытащил платок и подал ему:

— Вытри лицо, а то совсем мокрое от дождя.

Он стал вытирать лицо, а за пазухой у него что-то заскулило и зашевелилось.

— Что это? — спросил я.

— Щенок, — ответил Сережа. — Совсем маленький. Витька Назаров нашел, дал подержать, сказал, что скоро придет. Вот я его и жду.

Я посмотрел на щенка. Он был весь черный, а уши белые, и такой крохотный, что уместился бы на ладонях.

— Знаешь что, — предложил я, — давай-ка мы его сами отнесем.

Сережа с радостью согласился, и мы весело зашагали по мокрой и скользкой улице. Дом у Назаровых большой и длинный, с коричневой трубой, и дым из нее выпрыгивал, как из парохода.

— Смотри, — сказал Сережа, — Назаровы печку затопили, наверное, промокли все.

Не успели мы ступить на порог, как дверь отворилась и из нее высунулась рыжая голова Витьки Назарова.

— Ко мне нельзя, — зашептал он. — Батька меня наказал. Ты, Сережка, бери эту собаку себе. Дарю насовсем.

— А зачем она мне? — пробовал возразить Сережа, но дверь тут же захлопнулась. — Вот так дело, — растерялся Сережа. — У меня дома уже есть собака и черепаха есть. Мамка заругается, что вторую принес. Что же делать? Жалко оставлять его на улице под дождем. Он заболеет и умрет. Знаете что? — И Сережа вдруг обрадовался: — Я дарю его вам.

Он бережно извлек из-за пазухи щенка и вручил мне.

— Насовсем.

— Но мне он не нужен, — возразил я.

— Все равно, — сказал он. — Во-первых, у вас нет собаки и черепахи, во-вторых, нет мамки, которая будет ругать. И потом, я беру над ним шефство, буду молоко приносить.

Сережа

так обрадовался своему решению, что убежал, не попрощавшись.

Принес я этот черный комочек домой, постелил возле печки тряпку и положил щенка на нее. Потом попросил у хозяйки молока, налил в блюдце и пододвинул щенку:

— На, ешь!

Но он был такой маленький, что еще не знал, для чего ему эта белая жидкость. Пришлось макнуть мордочкой в блюдце, а он недовольно зафыркал, облизывая свой нос. И вдруг сам потянулся к молоку. «Значит, понял», — успокоился я.

Долго я не знал, как назвать щенка. Целый месяц внимательно приглядывался к нему и никак не мог вспомнить, какую собаку он напоминал. Но однажды попалась в руки мне фотография: Горки, сидит Владимир Ильич Ленин, а рядом с ним собака.

Обрадовался я и позвал на именины Сережу и Витю Назарова. Они пришли, принесли подарки щенку. Витя Назаров подарил ошейник, собственноручно сделанный из ремня, а Сережа два куска мыла, чтобы щенок был всегда чистый.

— Так как же мы его назовем? — спросил Сережа.

— Найдой, — ответил я.

— Почему Найдой? — удивился Витя Назаров.

Тогда я рассказал им, что давным-давно в имении Горки жила хорошая охотничья собака по имени Найда. С этой собакой Владимир Ильич любил ходить на охоту. И вот мне кажется, что наш щенок очень похож на нее. А если нет, то мы назовем его другим именем.

Я вытащил фотографию и показал ребятам.

— Очень похожи, — в один голос заявили они.

Найда действительно оказалась охотничьей собакой, и уже скоро мы отправимся с ней в лес.

Это был один из тех жарких дней, когда в Подмосковье летние затяжные дожди вдруг разом прекратились и земля, обжигаемая солнцем, засветилась бледно-голубой испариной. А в лесу, в его ярко-зеленой шубе было свежо и прохладно. Трава туго ложилась под ногами и выпрямлялась следом, наполненная соком и силой. Кое-где, как розетки, светились красными и желтыми шляпками сыроежки. А белых грибов не было.

Ободренные хорошим прогнозом, горожане косяками прочесывали лес так же тщательно, как пионеры к празднику территорию лагеря. Всюду слышалась громкая речь и традиционная перекличка «Ау-у!».

Найда лениво брела по траве, опустив уши, и в глазах ее, черных с зелеными светлячками внутри, я читал полное пренебрежение к моей затее. «Что толку топтать землю, не лучше ли пойти на речку и поплавать вволю?»

Но в меня будто вселился бес. «Как же так, — думал я, — все время шли дожди, земля теплая и влажная, а грибов нет». Знал я несколько заветных мест, но и там меня ждало разочарование — вместо грибов я находил только свежие срезы. И уже не надеясь ни на что, свернул в ельник шести-восьмилетнего возраста. Молодые деревца выстроились в строгом порядке, будто на параде, и, куда ни глянешь, ни одна елочка не выступила из шеренги.