Последний дон

Пьюзо Марио

– Правильно, – подтвердил Бентс. – А если у них кишка была не тонка, они одурачивали нас. Бизнес есть бизнес.

– Как себя чувствует Элай? – с поддельной озабоченностью осведомилась Молли. – Надеюсь, ничего серьезного?

– Он чувствует себя прекрасно. Не продавай свои акции.

– Тогда он сможет принять нас, – не спасовала Молли.

– Я хочу увидеть его в любом случае, – подхватила Клавдия. – Меня искренне заботит здоровье Элая. Своим первым прорывом я обязана ему.

Бентс только отмахнулся.

– Ты будешь клясть себя на чем свет стоит, если Эрнест в самом деле наложит на себя руки. Эти дальнейшие серии тянут куда больше, чем

я назвала, – проговорила Молли. – Я смягчила цифры ради тебя.

– Этот обалдуй не покончит с собой, – презрительно возразил Бентс. – У него кишка тонка.

– Из «Национальных Достояний» в обалдуи, – задумчиво отметила Клавдия.

– Этот мужик определенно малость не в своем уме, – сказала Молли. – Он хрюкнет себя из-за чистейшего легкомыслия.

– Он что, колется или нюхает? – озабоченно справился Бентс.

– Нет, – ответила Клавдия, – но от Эрнеста можно ждать любых сюрпризов. Он настоящий чудак, даже не догадывающийся об этом.

Бентс пораскинул умом над этим сообщением. В доводах женщин есть кое-какой резон. К тому же Бентс никогда не был склонен заводить врагов без надобности. Ему не хотелось, чтобы Молли Фландерс затаила против него зло. Это не женщина, а сущий ужас.

– Позвольте мне позвонить Элаю, – решился он. – Если он даст добро, я отвезу вас в больницу. – Он не сомневался, что Маррион откажет.

Но, к его изумлению, Маррион сказал:

– Несомненно, они обязательно должны приехать ко мне.

Они поехали в больницу на лимузине Бентса – донельзя длинном, но, вне всякого сомнения, роскошном. В нем имелся факс, компьютер и сотовый телефон. Рядом с водителем сидел телохранитель из Тихоокеанского агентства безопасности. Позади следовала машина охраны с еще двумя телохранителями.

Тонированные в коричневый цвет стекла лимузина окрашивали город в тон сепии, под стать старинным ковбойским фильмам. По мере продвижения к центру здания становились выше, будто машина углублялась в чашу каменного леса. Клавдию всегда изумляло, как на коротком отрезке в десять минут езды можно перейти от пасторальной пригородной зелени к метрополису из стекла и бетона. В «Кедровом Синае» больничные коридоры казались просторнее залов аэропорта, но потолок давил на посетителей, будто жутковатый ракурс в немецком импрессионистском кино. Их встретила координатор больницы – миловидная женщина, облаченная в строгий костюм, явно приобретенный у кутюрье и напомнивший Клавдии о хостессах в вегасских отелях. Координатор провела их к спецлифту, без остановок доставившему посетителей к верхним палатам пентхауза.

В палаты вели огромные резные двери из черного дуба, простиравшиеся от пола до потолка, со сверкающими бронзовыми ручками. Двери распахивались, будто ворота, вводя пришедшего в больничную палату – просторную комнату со стеклянными стенами, обеденным столом и стульями, диваном и креслами, а также с нишей для секретаря, оборудованной компьютером и факсом. Тут же имелся небольшой кухонный альков и гостевая ванна вдобавок к ванне для пациента. Потолок уходил очень высоко, а отсутствие стен между кухонной нишей, гостиной и деловым закутком придавало всему помещению вид кинодекорации. На белоснежной больничной постели на безупречно чистом белье, опираясь на огромные подушки, полулежал Элай Маррион, читая сценарий в оранжевом скоросшивателе. На столике рядом с ним высилась стопка папок с бюджетами фильмов, находящихся в производстве. По другую сторону кровати, записывая его замечания в блокнот, сидела хорошенькая молодая секретарша. Маррион всегда любил, чтобы

его окружали хорошенькие женщины.

– Элай, – поцеловав Марриона в щеку, сказал Бобби Бентс, – ты выглядишь великолепно, просто великолепно.

Молли и Клавдия тоже поцеловали Марриона в щеку. Клавдия, настоявшая на том, что надо принести цветы, положила букет на кровать. Подобные фамильярности были вполне простительны, потому что великий Элай Маррион заболел.

Клавдия мысленно отмечала все детали, будто делала пометки для сценария. В финансовом отношении медицинские драмы практически обречены на успех.

Правду говоря, Элай Маррион вовсе не выглядел «великолепно, просто великолепно». Его губы обрамляла синяя кайма, будто нарисованная чернилами. Его мучила одышка, при разговоре он жадно хватал воздух ртом. К его ноздрям шли две тонкие зеленые трубочки, присоединенные к еще одной тонкой трубочке, уходившей в булькающую бутыль с водой, подвешенную на стене и подключенную к какому-то спрятанному кислородному баллону.

– Кислород, – пояснил Маррион, заметив ее взгляд.

– Только на время, – поспешно добавил Бобби Бентс. – Так ему легче дышать.

– Элай, – не обращая на них внимания, начала Молли Фландерс, – я объяснила ситуацию Бобби, и он нуждается в твоем одобрении.

– Молли, – Маррион пребывал в добром настроении, – ты всегда была самым несгибаемым адвокатом в этом городишке. Ты что, хочешь терзать меня на смертном одре?

– Элай, Бобби сказал нам, что ты чувствуешь себя хорошо, – Клавдия пребывала просто в отчаянии, – а мы в самом деле хотели повидаться с тобой.

Она так явственно устыдилась, что Маррион поднял ладонь в знак понимания и прощения.

– Я понимаю все аргументы, – Маррион жестом отослал секретаршу, и та вышла из комнаты. Личная сиделка – миловидная, крепко сбитая женщина – читала книгу за обеденным столом. Маррион дал ей знак удалиться. Поглядев на него, она лишь покачала головой и вернулась к чтению.

Маррион негромко, с присвистом рассмеялся.

– Это Присцилла, лучшая сиделка в Калифорнии. Она сиделка реанимации, поэтому так непоколебима. Мой доктор нанял ее специально для этого случая. Тут она начальник.

Кивнув всем присутствующим, Присцилла продолжала чтение.

– Я хочу выбить для него двадцать миллионов, – сообщила Молли. – Это просто страховка. К чему идти на риск? И к чему проявлять такую несправедливость?

– В этом нет никакой несправедливости, – сердито бросил Бентс. – Он подписал контракт.

– Да пошел ты в задницу, Бобби, – огрызнулась Молли.

– Клавдия, а что думаешь ты? – не обращая на них внимания, поинтересовался Маррион.

Клавдия думала о многом. Очевидно, Маррион болен куда серьезнее, чем все делают вид. Ужасно жестоко наваливаться на старика, от которого даже простой разговор требует невероятных усилий. Она испытывала искушение сказать, что уходит, но затем вспомнила, что Элай ни за что не позволил бы им прийти, если бы не преследовал какие-то собственные цели.

– Эрнест может откалывать удивительные номера, – произнесла Клавдия. – Он решительно настроился обеспечить средствами свою семью. Ну, Элай писатель, а ты всегда любил писателей. Считай это своим взносом в искусство. Дьявол, да ведь ты за просто так дал двадцать миллионов Метрополитен-музею. Так почему бы не сделать того же для Эрнеста?

– И позволить всем агентам впиться в нас, подобно клещам? – мгновенно отреагировал Бентс.

Элай Маррион сделал глубокий вдох, и зеленые трубочки будто врезались ему в лицо.