Последний дракон
Шрифт:
— Ты чего дерешься? Я тебя трогал, что ли? — обиженно сказал детина, пытаясь пальцами подцепить конец напильника.
— Не трогал. Но я подумал — вдруг тронешь. Решил вот обезопаситься, — машинально ответил алхин, не очень понимая, зачем он отвечает.
— А как я это теперь выну? — натурально расстроился верзила, — Чем это ты меня вообще — костью, что ли? Я даже схватиться за нее не могу. Нет уж — не думай, что сможешь выйти отсюда, отставив меня с этой штукой в горле. Сам засунул — сам вытаскивай, это справедливо! Иначе пошли к судье. Только учти, суд у нас строгий и справедливый,
Во время этой короткой речи рот алхина самопроизвольно открылся. Он понятия не имел, о каком суде болтает тюремщик, но история про вечную жизнь неожиданно напомнила ему одну легенду, которая могла бы объяснить, куда именно они попали. Это такие же сильфы, как мы — пастухи божественных коров Аши, ахнул Вепрь. Значит, разрушенный город царей на самом деле населяют люди. Алхин невольно вздохнул с облегчением. Вот только почему они используют шрифт сильфов?
— Так поможешь или к судье? — капризным голосом спросил детина, который своими грубыми пальцами еще глубже загонял напильник.
— Помогу, не суетись, — осмелел Вепрь, которому вот уж точно терять было нечего, а обрести предстояло очень даже многое.
Он осторожно подошел вплотную к странному тюремщику, уперся рукой в его щеку, а другой ухватился за маленький кончик стержня, все еще торчащий из шеи, и потянул. Что-то вроде трухи посыпалось из ранки. Вот оно какое, бессмертие, невольно сморщился от брезгливости не страдавший до того тонкостью ощущений алхин. Проклятый напильник скользил в руке, но Вепрю удалось все-таки вытянуть его. Он был совершенно сухой,, и человек засунул его обратно в рукав. Детина радостно потер шею. Шрам от ранки быстро на глазах затягивался.
— Правильно, что до суда не довел, — доверительно сказал он Вепрю. — Все равно тебе не выиграть было, а у меня уже бессмертие есть. Вырвался, значит? Я же вроде специально засовом дверь подпер. Одно слово — смертный, вот и творишь боги знают какие глупости.
— Так скучно стало, — разведя руками, повинился алхин, страх которого перед монстром вроде бы прошел. — И поесть охота.
— Да, покормить-то я тебя и забыл! Вы же, смертные, должны свои силы поддерживать. Это нам, бессмертным, они навеки дадены.
Вепрь хотел было сказать, что лучше уж в качестве смертного заботиться о пище, чем превратиться в нежить на манер караульщика. Впрочем, превратиться — не совсем то слово. Жители города царей, насколько помнил алхин содержание легенды, были все-таки людьми, не созданными при помощи волшебства могущественными богами, как Младшие. Отличались же они от соплеменников Вепря большим самомнением и уверенностью в собственных силах, а главное — в том, что прекрасный мир создан не для богов, сильфов или Младших, а только для них. За столь крамольные мысли горожане были наказаны вечной жизнью. Умереть они не могли, но и жить в полном смысле слова — радоваться, плакать, рожать детей — тоже не могли. Правда, в легенде не говорилось, как именно протекает жизнь наказанных, но теперь Вепрь мог получить об этом представление из личного опыта. Между тем стражник поднялся с пола, почесывая шею.
— Пошли, выберешь сам, что тебе больше по вкусу, — детина сделал Вепрю
Он и в самом деле был без оружия — зачем оно бессмертному? Что-то вроде кожаного фартука, каким прикрываются при работе кузнецы, было надето на голое тело тюремщика. Впрочем, ни холода, ни боли он не чувствовал, поэтому было вообще непонятно — зачем ему одежда, сварливо одернул сам себя Вепрь. И все же если бы вот лично алхину пришлось разделить проклятие города царей, то он бы не преминул одеться побогаче — сокровищницы же ломятся от награбленного добра! Так говорит легенда, правда, она может и врать.
— А что, правда, что мостовые в городе царей вымощены драгоценными камнями, а все жители едят только с золота, тогда как с серебра кушают рабы и домашние животные? — напрягая память, закинул удочку Вепрь, пытаясь выведать у детины о благополучии бессмертных.
— Да не, — махнул рукой горе-охранник, даже головы не повернув. — Пробовали с золота есть — моется плохо, ножом царапается, а выбросить жалко. Одно время с фарфора ели — видал когда-нибудь? — так побили весь. Те, кто нос задирает, приближенные правительницы, например, еще золото используют, но нормальные люди давно отошли от этого варварского обычая. Стеклом пользуемся. Его еще много осталось, а кончится — так купцы подвезут. Ты-то, кстати, что привез? Одежду или посуду? Я бы купил.
Вепрь, который получил явное подтверждение своей Версии, пришел в такой восторг, что не счел нужным отвечать на последний вопрос детины. Натура алхина, которую не могли сломить ни плен, ни гибель товарищей торжествовала — в воздухе пахло добычей. Он бойко зашагал следом за своим проводником, они шли довольно долго в кромешной тьме, причем детине явно не требовался солнечный свет, а Вепрь ориентировался на звук тяжелых шагов тюремщика. Наконец бессмертный остановился, крякнул от напряжения, и огромная каменная плита скрипнула, подалась в сторону. Яркий солнечный свет ослепил человека на пару минут. Детине же было все равно. Не моргая, он поднялся из подземелья по лесенке в развалины какого-то дома. Прикрывая рукой глаза, алхин последовал за ним.
— Не ремонтируют темницу, — с обидой пожаловался ему бессмертный, — сколько раз уж говорил — рухнет подземелье, куда пленных да купцов сажать будете? Во дворец, что ли? А нанять никого невозможно — один наемный работник в день стоит не менее ста мешков золотого песка. И поди еще поищи такого добровольца! Раньше сам кладку менял, а теперь надоело все. Не нужно им —и нечего потеть!
— Ага, — неопределенно ответил Вепрь, прикидывая, как же часто нужно тюремщику таскать камни, все-таки жизнь у него — целая вечность.
Да и зачем купцов сажать в подземелье, чесался у него язык, но спрашивать алхин не стал — еще напомнит детине, что он все-таки пленник и должен сидеть внизу. Как же свет проникал в мою камеру на такой глубине, изумился Вепрь, поглядывая вниз на крутой провал, из которого они только что поднялись наверх. Между тем детина, который оказался не наемным охранником, а полноправным хозяином подземелья и потомственным тюремщиком, со вздохом копался в шкафах, набитых, с точки зрения Вепря, давно протухшим мусором.