Последний самодержец
Шрифт:
— Запомни, Александр, — сказал вслух император, — превыше всего долг перед Отечеством. И мой и твой долг — защищать Отечество от распространения либерализма и революционной заразы не щадя живота своего. Мы — первые слуги России и всё наше принадлежит ей.
Сцена 2
Толпа под предводительством бородача в синем армяке и картузе вырывается в здание холерной больницы на Сенной площади. Из окон летят разбитые стекла, стулья, столы. Из окна второго этажа вылетает тело и с мертвым стуком падает на землю. Площадь окружают войска, толпа вываливается из больницы. Раздаются крики: "Колодцы травят! Бей супостатов! Смерть злодеям!" Солдаты наставляют
— Православные! — зычным баритоном обращается к толпе император. — Что же вы делаете? С чего вы взяли, что вас отравляют? Это кара Божия. На колени! Молитесь Богу!
Император сам становится на колени, снимает шляпу с белым султаном и начинает креститься. Толпа дружно валится на колени, следуя примеру царя. Через короткое время Николай встаёт, подзывает к себе из толпы седобородого старика, трижды его лобзает, затем садится в коляску и уезжает. Изумлённый народ некоторое время ещё стоит на коленях, потом тихо расходится.
Сцена 3
Осенью 1839 года вдоль Дворцовой набережной шел человек в офицерской шинели со стоячим воротником без эполет, и двуугольной шляпе. Редкие прохожие, узнавая императора по его росту и привычной одежде, низко кланялись. Николай I, как обычно, прогуливался один, без всякого сопровождения, свиты или охраны. Бояться ему было нечего: сорняки революционной заразы среди дворянства были выполоты, а простой народ питал к царю искреннюю любовь и уважение. При нём крепостные крестьяне получили право владеть землей, вести предпринимательскую деятельность; помещикам было строго запрещено продавать крестьян и ссылать их на каторгу. Император считал крестьян не собственностью помещиков, а прежде всего подданными государства, которое должно было защищать их права. Улучшилось и положение горожан, множество быстро строящихся заводов и фабрик производили дешевые товары, которые раньше завозились из-за границы; были построены первые железные дороги. Будучи глубоко религиозным человеком, царь проводил политику поддержки православного населения в османской Турции. В результате двух победоносных войн получила независимость Греция, получили автономию Сербия, Молдавия и Валахия. Кавказская война привела к замирению горцев.
Дойдя до конца набережной, император свернул к Дворцовой площади, затем прошел по Адмиралтейскому проспекту и направился вдоль Гороховой. Впереди себя он увидел телегу с гробом, которую тянула понурая лошадь. За телегой шла сгорбленная старушка. Прибавив шагу, он без труда догнал скромную процессию. Царь снял шляпу и, перекрестившись, спросил:
— Кого же это хоронят бабушка?
— Да солдата, барин, солдатика, — ответила старушка, как видно, не узнав царя. — Жил у меня, снимал комнату, ни кола, ни двора, ни родных. Помер в одночасье, вот сама и хороню.
— Русскому солдату царь — отец, — сказал Николай и пошёл за гробом. Прохожие при виде императора стали присоединятся к процессии. На кладбище пришло уже несколько сотен человек.
"Все ясно, — подумала Лена, прерывая поток воспоминаний Нелидовой, — похоже, его императорское величество — очень даже достойный человек".
— Представьте, Ваша милость, — рассказывала Катенька, выливая воду из кувшина на руки Балашовой, которая аккуратно мыла лицо, склонившись над тазиком, — вчера вечером Палаша Матвеева, уборщица, в Малахитовом зале нашла пуговицу, такую красивую, блестящую. Хотела себе сначала забрать, но потом показала Максиму Ивановичу. А тот посмотрел и говорит: "Это ж брильянт!" и пошел к Даниле Григорьевичу. А тот записал себе находку в камер-фурьерский журнал и доложил самому князю Николаю Васильевичу.
Девушка замолчала, явно ожидая, что её попросят о продолжении.
"Максим Иванович — это гоф-фурьер Михайлов, — всплывало в голове у Лены. — Данила Григорьевич — камер-фурьер Бабкин, князь Николай Васильевич — обер-гофмаршал Долгорукий". Она взяла тонкое льняное полотенце, промокнула лицо и вытерла руки.
— Постой, Катя, — сказала она вслух. — Это какая же Палаша? Не дочь ли Никодима, моего лакея?
— Да, конечно, она и есть, — обрадованно подтвердила Катенька.
— И что князь?
— Ах, сейчас я принесу платье из гардеробной, — Катенька скрылась за дверью в боковой стене и появилась снова, неся в руках ворох одежды, которую положила на верх ширмы. Не заходя за ширму, она подала Лене шелковые чулки и дневную сорочку. Согласно этикету смотреть на голое тело было неприлично даже для обладателя этого тела, не говоря уже о посторонних. Балашова привычным, отработанным движением начала натягивать чулки, закрепляя их на ноге подвязками. Затем сняла ночную сорочку и одела дневную.
— Его сиятельство князь Николай Васильевич, — продолжила камеристка, — пошел к его сиятельству графу Владимиру Фёдоровичу [Адлербергу, министру двора, — отметила для себя Лена], а тот уже доложил Его Императорскому Величеству.
Она подала Лене панталоны с кружевной отделкой. Одевая панталоны, та увидела, что штанины не сшиты между собой и оставляют промежность полностью открытой. Память Нелидовой быстро подсказала, что это нужно для того, чтобы справлять определённые потребности, не снимая корсета, а вовсе не для…того, что пришло на ум ей, Балашовой.
— Его Императорское Величество Николай Павлович распорядился спросить тех, кто вчера был на Высочайшем выходе, — продолжала Катенька. Поскольку госпожа была уже прикрыта одеждой, она зашла за ширму и начала зашнуровывать корсет, прилагая немалые усилия. Грудь Нелидовой поднялась и приняла приятные округлые формы.
— И оказалось, что это пуговка — с платья самой Великой Княжны Екатерины Михайловны. Катенька подала нижнюю юбку.
— Екатерина Михайловна сейчас не Великая Княжна, а герцогиня Мекленбург-Стрелицкая, — заметила Лена, натягивая на корсет льняную кофточку.