Последний шанс
Шрифт:
Ее бесхитростный рассказ, несмотря на всю искренность, мало что давал пока следствию, но Брянцев не перебивал, надеясь, что так между ними скорее установятся истинно доверительные отношения. А она, между тем, продолжала: — Какая в те денечки я была счастливая! В доме достаток, рядом любимый муж и два сыночка. Это же и есть счастье — семья. За что я, грешная, и поругивала Елену Ионовну, покойницу, так за то, что плод она вытравила. Потом-то каялась, конечно, а тогда… о себе только думала, о себе… А тут Ниночка появилась. Видная такая блондинка. Вроде подружка, молоденький врач. Она, как говорили, протекции у Леночкиного мужа искала. Ну и пошло: что
— Поди и Ниночка бросила ее потом, — вставил Брянцев.
— Нет, не скажите. Ниночка, а по-теперешнему Нина Алексеевна Шапкина до последних дней ее подругой осталась. Правда, она теперь заведует отделением в той самой больнице, при которой Елена Ионовна простым участковым служила. Да и замуж она с помощью Елены Ионовны удачно выскочила. Тоже за пожилого… Но он теперь главный банкир области. Шишка.
— А муж-то Елены Ионовны когда?..
— Да почитай как Горбачев на место заступил, как перестройка эта началась. То-то Пустаев разворачиваться начал, то-то возликовал, а она, косая, и подкараулила. Но Елену Ионовну нищей не оставил. Все у нее было. Сама мне по секрету говорила: мол, и камешки драгоценные, и золотые вещицы, и деньги-валюту оставил ей муженек, не считая одежды, богатых отрезов, ковров и другой всякой всячины. Одного кофе растворимого сто двадцать банок оставил.
— А может быть, вечерами кто-нибудь к ней захаживал?
— Из мужиков что ли? Ну, нет. Чего не было, того не было. У меня ведь у самой… (она постоянно сбивалась на свое, лично пережитое, но Брянцев терпел и это). У меня ведь у самой, — повторила она, — Мишенька еще поранее Пустаева землю покинул. Он тоже старше меня был. А тут фронтовые раны открылись. Вот и осталась я с двумя парнишками на руках. Однако крутилась. Продавала за полцены нажитое, но вытянула своих голубков. Оба школу с отличием кончили. Берегла я их от нужды и от скверны людской, а вот от государства оборонить не смогла… Забрали моего старшенького в солдаты, так он и остался где-то в проклятом Афгане. А теперь вот младшенького послали в Чечню. Да и не в свою очередь. Он ведь уже действительную отслужил. Вернулся. Работать начал. Я уже подумывала женить парня. Невесту приглядывала. А тут опять повестка. Опять в армию. Говорили, что профессия у него военная нужная. Словом, мне было легче переживать потерю моего Мишеньки, а каково было ей, покойнице? Одинокая, еще молодая, богатая… Но нет, блюла себя Елена Ионовна. Мы, бабы, на этот счет зоркие. Нас не проведешь. Никто к ней не хаживал, Сергей Иванович. Это уж точно.
«А ведь она могла быть отличной наводчицей, — подумалось ему. Но только на миг. Потому что в следующий, он решительно отверг такую возможность, — Могла бы, но никогда не стала бы. Не такой она человек…»
— А в последний год, — продолжала Пелагея Семеновна, — затосковала покойница. Бывало, придет ко мне, с угощениями, конечно, и пригорюнится. Скажет: «Знаешь, Палаша (она меня «Палашей» величала), тоска одиночества загрызает. Вот и весна не в радость. Одна, кругом одна. Словечком перемолвиться не с кем…» И я жалела ее. Боже упаси, попрекнуть вытравленным плодом. Боже упаси… А она скажет еще: «Мне бы хоть старичка доброго найти. Я за ним, как за ребенком малым бы… Я его от края могилы и то отвела бы…» Такие мысли у нее были. А просто так, чтобы только беса тешить, боже упаси, не было.
— И где же она такого старичка доброго хотела найти?
— Среди больных
— Кто он, конечно, не говорила?
— Нет, не говорила. Да и нельзя об этом раньше времени. Удачу спугнешь.
Мало-помалу у Брянцева собирались и накапливались сведения о погибшей.
— Тоскливо мне стало вчера. Все дорожает да и от сына — ни письма, ни телеграммы. Легла спать, а глаза хоть зашивай. Вертелась, вертелась и вдруг вспомнила: вчера ведро картошки купила, а она так и стоит в прихожей. Обругана я себя, что ж, мол, я дура старая делаю. Завянет картошка-то. На балкон ее надо вынести, там все попрохладнее. Поднялась, а заполночь уже. Накинула халат и в прихожую.
Только зажгла свет, слышу шаги по лестнице. Дошел кто-то до нашей площадки и остановился. Потом, видно, звонить в дверь Елены Ионовны начал.
Я от удивления замерла. Слышу, замок щелкнул и голосок Елены Ионовны: «Проходите. Проходите, пожалуйста…»
Я только головой покачала. Думаю: вот тебе на, она, оказывается, ночных гостей привечает. Ну и ну!..
А минуты бегут. Я же стою, как столб, и только головой качаю. И тут из квартиры Елены Ионовны крик, похожий на вопль, раздался. Жуткий такой, страшный.
Перепугалась я. Кинулась к себе в спальню, забилась под одеяло и дрожу. Все у меня ходуном ходит, — не могу успокоиться. А в ушах крик этот дикий и «Проходите, пожалуйста…» стоит.
Сколько времени так прошло не знаю. Только отлежалась, перестала дрожать и на цыпочках опять в прихожую. Прислушалась. Тишина. Какая-то не то тревожная, не то мертвая тишина… И тут меня осенило: позвонить ей по телефону. Бегу к аппарату, зажигаю свет, набираю номер. Одни стылые, равнодушные, длинные гудки. Я набираю по-новому: опять гудки. А я уже чую: беда у Елены Ионовны.
Бросила я трубку. И сама не знаю, как решилась, как насмелилась. Но только выскочила я на лестничную площадку, смотрю, а дверь-то к ней не заперта. Прикрыта, но не заперта. Ну, я и шагнула через порог.
Квартиру я хорошо знаю: два раза в неделю прибиралась в ней. За плату, конечно. Шагнула я в комнату, включила свет и обмерла. Выскочила на площадку, кричу, стучу в двери, народ бужу. А уж потом по 02 позвонила.
— Что и говорить, натерпелись вы страха, — посочувствовал Брянцев.
— А я вот о чем думаю: предчувствовала она конец свой. Дней пять тому назад, ни с того, ни с сего, завещание написала и к нотариусу отнесла.
Завещание… Вон оно что! Эта новость была, пожалуй, важной. Даже очень важной!
Для приличия он еще посидел минут пять со словоохотливой женщиной и распрощался.
Одно к одному
Дело начинало обрастать подробностями. То, что Пустаева могла быть лакомым кусочком для грабителя, пожалуй, несомненно. Но ведь она сама пригласила убийцу: «Проходите. Проходите, пожалуйста…» И еще деталь: завещание…
Как и всегда в таких случаях важнее всего разгадать мотив преступления: просто ли грабеж или что-то другое. Не подлежало сомнению пока одно — грабеж по наводке отпадал. Может быть, у Пустаевой были какие-то собственные, личные планы, и они пересеклись с планами другого человека. А, может быть, она знала что-то такое, что могло угрожать другим. И ее просто «убрали». Или, быть может, она, как говорят, «насолила» кому-то. И ей отомстили…
Но все такие версии лежат в области ее профессиональных дел…