Последний воин

Первый ребячий испуг окровавленной стали… В страхе обмоченный килт в негеройском бою… Мухи на трупе — мы с ним ещё утром болтали!.. Ночь без конца в заражённом чумою краю… «Крыс» и «Шмендра». Песня о славе.

Случилось то, чего Гарав ожидал в общем — то. Он старался беречь коня (мелкого, хотя и крепкого), чередовал рысь, галоп, шаг… Но через лигу конь

стал сопеть, через три — засекаться, а через пять — лёг, и Гарав еле успел соскочить.

Нельзя было сказать, что Гарав испугался, хотя понимал, что без коня ему не выбраться из этих мест до полной темноты, а значит… Пашка — Пашка, может, и испугался бы. Гарав присел рядом с конём и выругался на весторне, вспомнив своего Хсана. Да, тот бы не пал после такой скачки… Крестьянская лошадь, что с неё возьмёшь!!!

— Может, встанешь? — пробормотал он, поднимая конскую голову за ноздри. И понял — нет, не встанет, загнал до предела. Может, и поднимается… поднялся бы. Утром. Но до утра есть все шансы просто не дожить. — Ладно, — мальчишка поднялся, стал расседлывать и рассупонивать коня. Вдруг оклемается, так зачем ему дохнуть из — за людских дел? Конёк, видно, почувствовав, что человек хочет, но не может ему помочь, сам приподнял голову, тихо заржал и даже попытался встать на ноги, но не смог.

— Ещё поигогокай, — сказал Гарав по — русски, — а то нас и так не найдут.

Сбрую он сложил в кусты — точнее, просто покидал без особого старания спрятать. Потом стал влезать в доспехи, которые до этого вёз у седла. Лучше уж париться в них, чем застанут в одной коже. Вспомнилось, как Эйнор учил его снаряжаться одной рукой. Эйнор, мой рыцарь, подумал Гарав, как же мне плохо без тебя. Я просто не знаю, что делать и как быть. Я глупый и самонадеянный мальчишка, в котором слишком много от другого мира… холодного и трусливого мира текучих рек из пангейского камня…

Впрочем — сейчас он всё равно мог только одно: шагать вперёд по тропинке, на которой уже копились ночные тени… хотя наверху, над деревьями, ещё горел долгий летний закат. Гарав помахал коню — и пошёл, не оглядываясь…

…Первая плоская тень возникла едва за верхушками деревьев растаял последний луч солнца. Гарав посмотрел в ту сторону и сказал:

— Ты будешь первой тварью, что сдохнет сегодня от моей руки.

Он не знал — помогло ли. Но, хотя тени копились и копились, а звуки неспешной погони сделались отчётливыми — нападения не было. Гарав усмехнулся на ходу. Да, разум — великая вещь. Там, где обычных зверей инстинкт бросил бы в атаку без раздумий — этим разум подсказывает осторожность. Надолго ли только…

Ещё он подумал, что хорошо бы снять шлем и вытереть лоб. Ночь не принесла прохлады, вместо неё ползла из укромных ложбин туманная духота.

Гарав понял, что эти нападут, когда туман сомкнётся над тропкой. А ещё — что конь, наверное, цел — крик умирающей лошади слышен издалека.

Неожиданно вспомнились слова из прочитанного зимой романа Эко «Имя Розы»: «— За что умрёшь?! — За Христа умру. — Не за Христа умрёшь! — Значит, за себя умру.» Помолиться, что ли, подумал Гарав? Этому… Эру? Эйнор молился, хотя и говорил, что по вере его предков это почти грех — простому человеку напрямую обращаться к Эру. Но он ведь никогда и ни о чём не просил Вечного. А Фередир и вовсе не молился. Да и Гарав не утруждал себя молитвами… правда, ещё ни разу подбиравшаяся к нему смерть не была такой медленной, спокойной и глупой.

Он засвистел. Подумал спокойно: «Ах, Мэлет, Мэлет, золотая моя мечта, серебряный голос…» И вместо молитвы начал напевать:

_ — _Он_в_мире_первом_смотрел_телевизор,_ _Читал_Кастанеду,_сушил_носки,_ _Пёс_одиночества_рвал_его_горло_ _Тупыми_клыками_хмельной_тоски…_ _А_в_мире_втором_—

звёзды_хрустели,_ _Как_сахар_под_сапогом…_ _И_смысле_не_было_ — _ _Не_было_ни_в_том,_ни_в_другом…_

Туман начал выползать на тропинку. В нём крались большие тени — уже не плоские, они обрели объём и сверкали парными алыми точками глаз. «Грррауррр…» — послышалось нетерпеливое, и Гарав, остановившись и встав спиной к большому ясеню, поднял арбалет и положил на верхний край щита:

— Подходите, ррррр… — без наигрыша рыкнул он в ответ.

И услышал песню.

_Золотая_чаша_отравленной_воды_ — _ _Но_проклятие_уже_в_крови._ _Не_спасут_от_него_ни_кинжал,_ни_яд,_ _Ни_слова_любви._ _Смертную_чашу_забвенья_испей,_ _Позабудь_проклятье_прежних_дней,_ _Но_не_забудь_любви_моей,_ _Рианнон,_что_всех_прекраснее,_ _Рианнон,_что_всех_печальнее,_ _О_Рианнон,_что_всех_несчастнее._

Гарав замер. Замерли и гауры. Казалось, они тоже силятся понять, не чудится ли им это — и в красных глазах появилась удивлённая растерянность. А песня звучала — вроде бы уже ближе по тропе:

_Все_для_тебя_ — _изумруд_полей_ _В_лазурной_оправе_вод,_ _Белых_птиц_крыла_ _И_арфы_чудесной_звон._ _Я_омою_от_крови_руки_твои,_ _Золотом_украшу_запястья_твои,_ _Лишь_не_забудь_моей_любви,_ _Рианнон,_что_всех_прекраснее,_ _Рианнон,_что_всех_печальнее,_ _О_Рианнон,_что_всех_несчастнее._

Гарав затаил дыхание. Он ни разу в жизни не слышал такого голоса. Ни здесь, ни там. Ни у профессиональных певцов, ни у любителей. Голос был красив и полон печали — такой печали, что мальчишка на миг начисто забыл о том, где он и что с ним — осталась только эта печаль, которая ужасней любого страха, потому что она — вечна.

Пел эльф. Сомнений не было. А ещё через миг Гарав стряхнул наваждение и крикнул:

— Эй, не ходи сюда! Тут гауры, беги!

Конечно, «беги» — это было сказано просто так. Куда от них убежишь. Но не предупредить певца со странным и прекрасным голосом Гарав не мог.

А песня продолжала звучать! Казалось, поющего нисколько не беспокоит посланное ему явно нешуточное предупреждение — и он переживает лишь свою же песню, по сравнению с которой всё вокруг — тень…

_Одолел_я_Мост_Срыва_и_смертный_плен,_ _Одиночество_горьких_дорог,_ _Но_страшит_юной_девы,_ _Забывшей_меня,_приговор:_ _Там_под_камнем_в_далеком_кургане_спит,_ _Та,_что_радостью_мою_навеки_хранит,_ _Та,_что_помнила_мою_любовь:_ _Рианнон,_что_всех_прекраснее,_ _Рианнон,_что_всех_печальнее,_ _О_Рианнон,_что_всех_несчастнее. [1]