Последний завет
Шрифт:
Впрочем, историческое подписание еще впереди, но главные события уже начинают разворачиваться прямо на наших глазах, здесь, в центре Тель-Авива. Где-то через час мы ожидаем прибытия на митинг израильского премьера, с уст которого наконец должна сорваться короткая фраза: «Кен л'шалом!» — что означает «Да — миру!». Этот, безусловно, крупный политический шаг призван продемонстрировать всей мировой общественности и прежде всего его собственным соотечественникам, что настало время собирать камни и забыть о многолетней вражде…
Не открою большого секрета, если скажу, что не всем это понравится.
По толпе прокатилась волна общего движения — тысячи людей обратили взгляды на трибуну. К микрофону вышел заместитель премьера, появление которого публика приветствовала вежливыми, но редкими хлопками. Номинально тот числился коллегой премьера по партии, однако всем было хорошо известно — на деле два этих человека были непримиримыми политическими противниками.
Оратор отнял своей речью у собравшихся немало томительных минут, но аплодисментов удостоился лишь однажды, когда произнес: «И в заключение я бы хотел отметить…» Наконец он объявил выход своего патрона, кратко напомнив людям все его основные достижения и провозгласив его «адвокатом мира». Отойдя от микрофона, он пропустил к нему того, кого люди терпеливо ждали вот уже больше часа. Толпа взорвалась оглушительной овацией и громкими одобрительными возгласами. Нет, все эти люди вовсе не признавались в любви конкретному человеку. Они выражали поддержку тому, что тот собирался для них всех сделать, и при этом сознавали, что только ему, пожалуй, это было под силу. Никто другой на его месте не решился бы пойти на такие жертвы во имя прекращения кровопролития и достижения мира. Всего несколько дней — и с войной, которая затронула каждую израильскую семью вплоть до третьего колена, будет покончено!..
Ему было около семидесяти, этому герою четырех израильских войн. Если бы он пожелал надеть все свои воинские награды, они закрыли бы ему пиджак от воротника до талии. Но нет, ничто не напоминало о его боевом прошлом, если не считать того, что он заметно припадал на правую ногу — следствие давнего ранения. Два десятка лет он отдал активной политической деятельности, и все эти годы оставался солдатом. Пресса даже когда-то окрестила его ястребом за открытую оппозицию всевозможным «миротворцам». Но теперь времена изменились. И он понял, что шанс для достижения мира действительно выпал уникальный.
— Мы все устали, — начал он, мгновенно оборвав этими негромкими словами многотысячный гвалт. — Мы все смертельно устали воевать каждый день на протяжении всей нашей жизни. Мы устали носить военную форму. Устали посылать на гибель наших детей прямиком
Как только премьер начал свою речь, высокий старик перестал походить на статую и начал протискиваться вперед, бормоча на ходу:
— Прошу прощения, прошу прощения…
Он пробирался вперед, вежливо, но твердо. Он был абсолютно седой, этот старик, и тяжело дышал. На вид ему было никак не меньше лет, чем премьеру. Очень скоро воротник его рубашки потемнел от пота. Ему было тяжело, но он не останавливался. Он походил на человека, опоздавшего на поезд и стремящегося в отчаянной попытке вскочить на подножку последнего вагона.
За считанные минуты седой переместился с дальней периферии митингующих почти в самый центр. Охранник в штатском, затерявшийся в третьем-четвертом ряду перед трибуной, обратил внимание на энергичного старика и тут же поднес к лицу рацию. Его коллеги, несшие вахту вблизи премьера, мгновенно повернулись в нужную сторону. Старик по-прежнему лез вперед, не делая никаких попыток таиться.
Когда он протискивался рядом с первым охранником, тот попытался его остановить:
— Уважаемый! Уважаемый! — Старик на мгновение нетерпеливо обернулся, и охранник узнал его. — Господин Гутман! Эй, господин Гутман!
Люди перед стариком начали расступаться. Они его тоже узнали. Это был профессор Шимон Гутман. Для одних — ученый и провидец, для других — крайне правый консерватор и профессиональный политический подстрекатель. К нему относились по-разному, но равнодушных не было. Гутман не вылезал с телевизионных ток-шоу и с радио, его голос звучал, казалось, из каждого утюга. Известность он приобрел несколько лет назад, когда израильтяне ушли из сектора Газа. Гутман взобрался тогда на крышу дома в одном из последних эвакуируемых израильских поселений и кричал в объективы телекамер, что израильская армия «совершает преступление против народа, бросая свою родину к ногам воров, убийц и террористов».
В тот момент, когда Гутман вежливо убрал с дороги молодую мать, державшую на руках ребенка, охранник крикнул:
— Стой! Дальше нельзя! Я кому сказал?!
Старик и бровью не повел.
Охранник решил наконец двинуться на перехват. Он раздвинул плечом стайку подростков и почти тут же понял, что догнать нарушителя будет непросто. Его рука уже потянулась за пистолетом, но замерла на полдороге. Нет, это не вариант. Как только окружающие увидят оружие, может начаться паника. Он крикнул снова, но его голос был заглушён восторженным ревом толпы.
— …Нас не заподозришь в большой любви к палестинцам, а их не заподозришь в большой любви к нам, — продолжал между тем премьер. — И, похоже, этого уже не изменишь. Однако…
Охранник бесцеремонно убрал с дороги пожилую пару и попытался дотянуться до Гутмана, но его пальцы схватили воздух в считанных сантиметрах от воротника. Перед самым подиумом люди стояли особенно плотно. Понимая, что дальше ему не пролезть, охранник вновь окликнул Гутмана и попытался ухватить его за рубашку. Тщетно.