Последняя игра в бисер
Шрифт:
Энвеля не спрашивали о человеке. Взглядами — да, он без труда читал все, о чем они хотели бы узнать. Но словами — не решались.
Человек был им нужен. Они это и сами знали, все видели, как он помог Лиадану. Энвель будто вертел чужого в пальцах, как последнюю бисерину, зная уже, что непременно найдет для нее место, и узор сложится наконец, и выйдет настоящим. В человеке была сила. Энвель не мог распознать ее природу, но чувствовал, как и людскую магию. Простую, напористую, неостановимую
При дележке Сопляку достался один из эльфийских поясов, и теперь он выковырял оттуда бисер, чтобы добавить эльфам — их запасы истощались. Но не успел — снова приехал южанин. Сопляк рассказывал об игре долго, тщательно, пытаясь передать словами все, что видел и строил, — а это было нелегко. Он выдохся, закончив рассказ. Южанин сузил глаза:
— И?
— И все, вашродие, — пробормотал Сопляк. — Вроде я все запомнил.
— Это что ж, — медленно проговорил тот, — ты хочешь, чтоб я поверил, будто они тут в бирюльки играют? Замки воздушные строят?
— Простите, — смутился Сопляк. — Я вам все рассказал. Больше не было ничего.
— Что они хотя бы говорили?
— Почти ничего, вашродие. Они не разговаривают, когда играют.
Потому что зачем слова, когда есть музыка и мосты, и Лина, бредущая по летней дороге?
Реваз качал головой, будто не верил:
— Замки, значит… Ты кому тут лапшу на уши вешаешь? Ты видел, как горела Дун Лиместра? Не видел? Повезло…
Он махнул рукой:
— Верно говорят, все вы, эйре, одним миром мазаны. Надо было ожидать, что ты вздумаешь их покрывать…
— Я вам рассказал все, что было. Ну вот я скажу, мол, они заговор против Цесаря готовят. Только это ж неправда…
Южанин поглядел на него, и Сопляк понял: сейчас его повезут в город. И там он выложит про эльфов все, и к заговору еще что-нибудь присовокупит.
— У них и сил-то осталось только на бисер, — сказал он отчаянно.
Реваз долго молчал. Ковырял веточкой в зубах.
— Может, ты и прав. — У Сопляка чуть отлегло от сердца. — Может, все дело в силе. Вот они тебя, дурачка, за стол с собой и посадили. Чтоб силу из тебя тянуть, пока к своей доступа нет. А ты и обрадовался…
Сопляк сглотнул. Он вспомнил, как они оживились, когда он сел с ними играть. Вспомнил Лиадана, у которого ничего не выходило — в одиночку… Да у многих без него — не выходило…
— Ты, видно, решил, будто они тебя приняли в игру? Как же, высшая раса — и снизошли… Наверное, когда сидишь с ними за столом, забываешь, что они враги Державы?
Ответа он не дождался.
— А они тебя — как дойную корову… Повезло хоть, ты один на них повелся, и ты не маг, иначе…
Он резко встал — бревно, на котором они сидели, качнулось.
— Ладно. Я свою ошибку на тебя сваливать не буду. Ты, может, и честный, а дурак. Они тебе голову заморочили…
Следующую неделю он провел в подземелье под казармой, больше похожей на склеп. Ел и пил то, что ему приносили, не чувствуя вкуса, и вспоминал. Каждый взгляд эльфов, каждую улыбку, смех за его спиной. И бабкины сказки, все до одной, в которых человек уходил в Холмы за кладом, а возвращался, лишившись разума. Или не возвращался вовсе. Им же ничего не стоит — затанцевать, заморочить, влюбить. Глаза вот отвести. Это люди воюют честно, а эльфы…
«А они тебя — как дойную корову…»
Он вспомнил о бисере у себя в кармане, торопливо вытащил его, выложил на гладком каменном полу. Попытался снова вспомнить о Лине, о море, о городах, что видел, пока его не послали сюда. Вспоминал какие-то мелодии, мурлыкал себе под нос, закрывал глаза, воображая картины. И перебирал, перебирал бисер.
Ничего.
Ровным счетом ничего.
Ему захотелось зареветь. Он чувствовал себя выхолощенным, пустым, ни на что не способным. Беспомощным.
Низшей расой.
Он сидел так долго, мысленно над собой смеясь, и постепенно, как дождевая бочка — водой, наполнялся злостью.
В конце концов его выпустили. Отвели к дядьке Ротгару.
— Подвел ты нас под монастырь, Соплячок, чтоб тебя мотало, — сказал тот, складывая бумагу, на которой Сопляк разглядел цесарский герб. — Все, сворачивают лавочку. Эльфов велено всех отправить в один присест… да и мы здесь долго не останемся, видать. Пока сказали оставаться на месте, но я-то чую…
У самого коменданта вещи наполовину были сложены. Он суетился; а на Сопляка поглядел с жалостью.
— Что? Доигрался?
И сказал, прежде чем отпустить, зачем-то понизив голос.
— Ты, парень, вот что… Иди тоже вещи собирай. И побыстрее. Хорошо?
Но собирать вещи он не стал, а вместо этого отправился к башне. Из-за всего, что Сопляк успел передумать, он был на эльфов зол, и оттого не послушался запрета. Стражу вокруг башни усилили, а про его арест все знали и пускать не хотели. В конце концов он притащил все свое добро и обменялся с Длинным Петаром, как и прежде.
Человек вернулся, и был он не таким, как раньше. Над ним будто тоже повисла темная тень, как та, с которой сами они уже смирились.
Слишком много было снов, чтоб еще цепляться за надежду.
Они не спросили его, где он пропадал. Да было ли им дело? Эльфы подвинулись, как прежде, освобождая ему место рядом с собой. Глаза их, как обычно, ничего не выражали, но Сопляку чудилось теперь, что они ухмыляются. И стоило ему склониться над бисером, кто-то засмеялся.