Последняя любовь

Ожешко Элиза

— Mon Dieu! Почему же?

— Равицкий человек дела. Он приехал сюда не для забавы, а чтобы исследовать грунт для прокладки железной дороги. Он влюблен в свою профессию, привык много работать и не умеет бездельничать. В Д. единственные его знакомые — пани Зет и я. Так что не знаю, сможет ли…

— Mais, mon Dieu, — процедила сквозь зубы графиня, — если Равицкий так высоко ценит свою особу, я не настаиваю. Однако si la chose se peut, если бы вы, доктор, привели его сюда, vous m'obligeriez infiniment [37] .

37

Если бы это было возможно… я была бы вам бесконечно

обязана (фр.).

Пока графиня разговаривала с доктором, Фрычо делал комплименты молодым женщинам по поводу из туалетов. Когда же он наконец оторвался от созерцания кружев, украшающих их платья, и перевел взгляд на парк, легкий возглас удивления сорвался с его губ. Он поднес к глазам монокль, посмотрел и, с живостью оборотясь к графине, прошептал вполголоса:

— Veuillez voir, madame la comtesse, взгляните, графиня, на господ, что выходят из аллеи и направляются сюда.

— Eh bien! Qu'y a-t-il? [38] — запищала графиня, поднося к глазам лорнет; ее примеру последовали две другие прелестные дамы.

38

Ну, что там такое? (фр.).

— Вон тот, молодой брюнет, — продолжал Фрычо, — Генрик Тарновский. Он только вчера прибыл на здешние воды. Un homme tr`es comme il faut [39] ; y него тысяча душ и хорошенькая сестра.

— А другой, — прервала его Изабелла, разглядывая в лорнет подходивших мужчин, — и есть monsieur Равицкий, которого я вчера видела у пани Зет.

Двое мужчин вышли из темной липовой аллеи на узкую, обсаженную цветами дорожку, залитую солнцем. Один из них действительно был Тарновский. Его стройная фигура эффектно вырисовывалась в золотых лучах солнца, из-под круглой шляпы выбивалась прядь густых черных волос. С ним рядом шел статный, благородный мужчина, просто, но с большим вкусом одетый. Лица его под широкими полями шляпы нельзя было разглядеть, но в походке, в движениях, живых и вместе с тем исполненных достоинства жестах была нечто располагающее и бесконечно благородное.

39

Весьма приличный человек (фр.).

Оба были увлечены разговором. Спутник Тарновского держал в руках тонкую тросточку, которой он время от времени чертил в воздухе какие-то знаки, указывая молодому человеку то на север, то на юг.

Когда они приблизились к дому графини и машинально взглянули на сидящих на террасе, то встретились с обращенными к ним лорнетами. На их лицах промелькнула легкая ироническая усмешка. Они замолчали. Генрик отвернулся, а спутник его слегка коснулся рукою шляпы, проходя мимо графини, которая отдала ему вежливый, но холодный поклон. Когда они немного отошли, Изабелла, продолжая разглядывать их в лорнет, тихонько сказала Клементине:

— Mais il est extr^emement beau, ce monsieur [40] Тарновский.

— Et l'autre? [41] — спросила ее приятельница.

— Я не видела его лица, но как он держится! On dirait un prince [42] .

Тем временем Фрычо сбежал с крыльца и пустился вдогонку за уходящими. Через минуту Тарновский услышал за собою возглас:

— Que vois-je [43] Пан Тарновский!

40

До чего красив этот господин (фр.).

41

А

другой? (фр.).

42

Настоящий аристократ (фр.).

43

Кого я вижу! (фр.)

Тарновский обернулся и увидел перед собою кругленькую фигуру и сияющее лицо Вевюрского.

— Вы здесь! — вскричал Фрычо. — Какая счастливая звезда привела вас сюда? Имею честь напомнить вам: Франтишек Вевюрский. Мы встречались у моей тетушки, графини С.

— Право, не припомню, — отвечал Генрик, слегка касаясь пухлой руки самозванного знакомца.

— О, это не удивительно, малознакомые люди быстро забываются, но я еще раз напомню вам о себе. Разрешите навестить вас, и я введу вас в наш круг… Где вы остановились?

— В доме Н., — ответил молодой человек, не понимая, чем он обязан этой неожиданной любезности.

— Un moment [44] , имейте в виду, я всегда к вашим услугам, а теперь не смею задерживать. — И Фрычо, еще раз пожав холодно поданную Генриком руку, вернулся к оставленному им обществу, которое продолжало рассматривать в лорнет Тарновского и его спутника.

— Кто этот господин? — спросил Тарновского его приятель, когда Фрычо отошел от них на порядочное расстояние.

44

Минутку (фр.).

— Что его фамилия Вевюрский, я узнал всего несколько минут тому назад: он сам сказал об этом. Больше я о нем ничего не знаю. Наверное, встречался с ним мельком в обществе, не замечая, как не замечаешь безразличных тебе и несимпатичных людей, которые не оставляют следа в памяти.

— Верно, — с легким сарказмом подтвердил его друг, — существуют же на свете люди, вид которых производит впечатление круглого ноля. С какой стороны ни глянь, — увидишь тщательно нарисованный ноль и, как и о ноле, тут же о них забудешь.

— Скажи, милый Стефан, — снова заговорил Генрик, — что это за общество, что так дерзко выставило на нас батарею лорнетов и из недр которого выбежал этот смешной Вевюрский? Ты поклонился кому-то, кажется, красивой даме в муслине, полулежавшей в кресле. Кто она?

— Вот уже несколько дней, как я в Д. и познакомился — не лично, а издали и по рассказам — со всеми, кто чем-либо примечателен. Полная дама в муслиновом платье — это графиня Икс, одна из тех злосчастных женщин, что бездумно, не трудясь, промотали свою молодость и теперь не умеют даже блюсти достоинство старости, появляясь в обществе в шутовском, позаимствованном у молодости, наряде. Я познакомился с ней в мою бытность в Париже. Жители французской столицы, как тебе известно, удивительно подвержены господствующей моде, а так как графиня делала все, чтобы ее салон был модным, — и она достигла своей цели, — то порог ее дома некогда переступали достойные люди, мужи науки. С одним из них я бывал у нее несколько раз. Но кощунство над старостью производило на меня гнетущее впечатление, быть может потому, что и я сам не молод и чувствую, как смешно рядиться в наряды не по возрасту.

— Не говори о возрасте, мой уважаемый друг, — улыбнулся Генрик. — Кто знает, сколько тебе лет? А по внешности, по уму и благородному и отзывчивому сердцу ты моложе многих молодых людей.

— Ты прав. Годы не согнули меня, не остудили сердца, не ослабили ума. Умственно и физически я такой, каким был двадцать лет назад. Обязан я этим жесткому распорядку своей жизни, постоянной закалке, занятиям, которые не оставляют места бурным страстям, а отчасти сильной, живучей натуре, над которой время не властно.