Последыш
Шрифт:
– Знаю, знаю, – подхватила Феодосия Прокопиевна. – После этого тебя на расправу к Никону привезли, чтобы он расстриг тебя. А мы с государыней Марией Ильиничной в приделе были. Государь Алексей Михайлович увидел, что мы не уходим после литургии и повелел Никону тебя не трогать.
– Да, помню, помню, Феодосия Прокопиевна! – улыбнулся Аввакум. – У меня егда такая радость на душе была, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Аз егда уразумел, что Господь не оставит чад своих ни в радостях, ни в горестях. Значит, принимать надо то, что предписано.
Меня из Чудова монастыря
Ну, про дорогу баять не стану. Три тысячи вёрст – не фунт изюму. Прибыли мы, прямо скажу, не в столичные кущи, где всяк молит: «Боже! Меня прости, в чужую клеть пусти, чтобы под себя грести всё, что и не вынести!» Тамо-ка народец-то попроще, но правдой не торгует. Меня с семьёй отдали в распоряжение дьяка Ивана Струны. Так он не то, чтобы как нелюдей встретил. Наоборот! Мы ему – как долгожданная родня оказались. Токмо молва вперёд тебя бежит и Струне доложили, кто к нему пожаловать должен. А у него беда неминучая: свояк Милеша, вроде и богат, и уважаем, а всех попов от себя батогами гнал – бес в него вселился. Аз уразумел, что раба Божьего Милекию отчитывать надо, что супротив бесов никакие припарки и отвары не помогут. И пошли мы с Иваном к больному в гости.
– Так прямо сразу и пошли? – подняла брови Феодосия Прокопиевна.
– А что тянуть-то? – вопросом на вопрос ответил протопоп. – Бес любит, когда дела на потом откладывают, когда ему ещё место покочевряжиться оставляют. Чем дольше откладывать – тем живуче бес окажется.
В обчем, пришли мы в избу. Изба – знать стать – исправная, из морёного кедрача срублена. Сто лет простоит – не шелохнется. У хозяйки в сенях спрашиваю, где, мол, болезный. А она на дверь в избу показывает и глаза круглые. «На полатях он, – говорит. – Лежит на полатях, но с утра ещё никого из домашних не бил».
Я захожу в избу, а в красном углу ни иконки, ни лампадки – одна только рамка из-под иконки осталась.
– Милеша! – говорю. – Ты где затаился?
Вдруг слышу голос хриплый с полатей:
– Ты кто? Поп? Аль не знашь, что я вашего брата батогами из избы гоню? Больно, поди, будет?
А я ему:
– Ты что ноне в поле засевал – рожь или пшеницу?
– Рожь, – говорит. А сам с полатей спрыгнул и ко мне со спины подходит.
– Поле сеешь рожью, а живёшь ложью, – отвечаю я. – Разве может православный жить в бесовской лжи?
Тут он из-за спины мне широкий нож показывает:
– А ежели я из тебя струганину за ложь сделаю?
Пришлось его образумить и на колени перед крестом, который я в руках держал.
– Целуй крест, поскрёбыш! Целуй, – говорю. – некогда мне тут с твоим бесом лясы точить. Пора и Богу
Он поначалу удирать бросился, да я его в охапку схватил, снова на колени поставил. Так он, бедный, с испугу обмочился, но уже не стал противиться. Отчитывать Милешу пришлось целый день. Он мне и покаяться успел, как разбойным промыслом занимался, как взяли они купеческий обоз с пушниной да золотом, а Милеша товарищей своих отравой опоил, да в Иртыш сбросил. Зажил после этого – лучше не придумаешь. Только стал к нему по вечерам гость приходить. Глаза поросячьи, одет в кафтан рваный, но в лапах у гостя незванного постоянно два пасхальных яичка были.
Вот и бает Милеша:
– Я-де спрашиваю у гостя незванного: «Зачем держишь яички пасхальные?» А он отвечает: «Одно – душа твоя без покаяния, другое – совесть Божия». И всё это моё таперича.
– А за окном уж вечер. Семья Милеши в светёлке ютится, а он со мной в избе гостя дожидается. Вдруг где-то пёс заскулил, ветер ставенкой на окошке стукнул и шаги в сенях. Да не шаги вовсе, а будто конь копытами доски скребёт. Дверь в избу широко распахнулась и за порогом явилась фигура маленького человека, да и не человека вовсе, а так – карлика в рваном кафтане красного бархата и треухе.
Перепрыгнув через порог, человечек семенящей походкой направился к хозяину дома, не обращая внимания на стоящего посреди избы протопопа Аввакума, держащего в руках большой наперстный крест. Оставшиеся волосы у Милеши на голове встали дыбом. Он с ужасом смотрел на незванного гостя, будто готовясь к будущей расправе за то, что ослушался, за то, что принял заезжего протопопа.
– Что же ты, Милеша, не рад мне? – прохрипел карлик. – Али я тебе не люб вовсе?
– Люб, люб, – закивал хозяин головой, и она закачалась, будто на пружинке. – Да и рад я тебе. Всегда рад!
– Не рад! – взревел на всю хату Аввакум. – Не рад он тебе, сатанинское отродье! Изыди отседова! Крестом заклинаю и именем Господа нашего!
Протопоп пытался осенить незванного гостя крестным знамением, да тот ловко увернулся и вмиг оказался за спиной у борца за душу человеческую. Аввакум стал шарить глазами по избе, ибо не заметил, как нечисть спряталась у него за спиной. Но тот не думал долго прятаться, видимо, отвоевать душу хозяина дома ему следовало сейчас и навсегда.
– Кого ищешь, Аввакумушка? – подал голос незваный гость. – Аль беда кака случилася? Так ведь мы и спомочь могём. И все твои злопыхатели враз наказаны окажутся. Ты вот только не мешай мне с Милешей побалакать.
– Ан нет! Не бывать по-твоему! – опять рявкнул Аввакум. – Ты, бесятина, не в тот дом пожаловал. Здеся ты и познаешь почём фунт лиха!
– Ой ли, познаю? – усмехнулся собеседник протопопа. – Чай не знаешь, скольких дружков своих Милеша к нам в гости отправил?
– Знаю, бесятина, знаю, – ответствовал Аввакум. – Не тебе про грехи его рассказывать. Он уже во всём покаялся.
– Покаялся? – резко повернулся к хозяину дома незваный гость, да так, что даже треух слетел с его головы и стали видны маленькие рожки, растущие прямо над ушами. – В чём же ты покаялся? Поди, и крест целовал?