Посол
Шрифт:
Мужчины нашли на месте своего стойбища пепел и обезображенные тела.
Выжил только соседский мальчик, Булган. Он лежал рядом с убитым отцом. Кровь отца забрызгала его, а у самого Булгана ударом сабли была разбита голова. Татары оставили его, решили, что он мертв. Мальчик пролежал в забытьи до ночи, а потом то приходил в себя, то вновь проваливался в темноту.
Хоахчин выходила его. Булган так и считался потом ее внуком. Вся его семья погибла.
Субетаю было пятнадцать лет, когда он узнал о своем настоящем отце. Чингис-хан тогда был
— Твой отец… не Чингис-хан… оставил мне вот это, — сказала Борте, показывая на ладони золотое украшение.
— Что это? — Субетай наклонился и только тогда спохватился: надо было удивиться, что его отец не Чингис-хан.
Борте внимательно посмотрела на него.
Субетай разглядывал искусно сделанную золотую безделушку.
— Такая старая…
— Это амулет его рода. — Борте посмотрела вдаль. — Теперь никого не осталось. Только ты.
Рассказ Борте дал Субетаю только определенность: имя отца, его род, судьба. О том, что Субетай не сын Чингис-хан, думали многие, и не услышать эти мысли было невозможно.
И Борте успокоилась. Она думала, как лучше сказать сыну о Чильгире. Но едва начала говорить, увидела, что Субетай как будто уже все знает.
— Как я хотел бы увидеть его, — вырвалось у него.
Борте зажмурилась изо всех сил, но слезы все-таки потекли по ее щекам. Субетай неловко обнял ее.
— Прости, я не подумал, я не хотел, — растерянно говорил он, а Борте сотрясалась от плача, закрыв лицо руками. Воспоминания вдруг нахлынули на нее. Борте вспомнила, как через несколько дней после возвращения из плена она подумала — а ведь Чильгир был женат до нее. Значит, после смерти он встретился со своей первой женой? А с ней — с ней он уже никогда не встретится. У нее тоже был муж, Темучжин. И после смерти она опять будет прислуживать ему, а не Чильгиру.
Только тогда Борте поняла, что это уже навсегда. Чтобы не завыть, она впилась зубами в рукав.
Но, как и говорил когда-то Чильгир, с того времени у нее действительно все было хорошо. Она научилась жить без него, ей сама жизнь не давала возможности задуматься как следует о своем горе. Родился Субетай, потом Темучжин стал Чингис-ханом, потом родился Джучи, так вся жизнь и пошла, и пошла, как положено — дети рождаются, а старшие тем временем подрастают. Когда Чингис-хан уезжал, Борте не тревожилась: она знала, что убитый по воле Чингис-хана теперь хранит его для нее.
Темучжин благодарил Небо за жену. Он понимал, как ему повезло, что еще в детстве отец обручил его с Борте. Кто бы мог подумать тогда, что так все сложится. Это все воля Неба, это еще одно доказательство избранности Чингис-хана. Ему даже в голову не приходило сравнивать других своих жен с Борте, рядом с которой — смешно сказать, стыдно признаться кому-нибудь! — он чувствовал себя защищенным. И только их дети, его и Борте, были достойны стать его наследниками, продолжать его дело, пользоваться плодами его трудов. Только те, в ком течет их, Чингис-хана и Борте, кровь.
«Есть ли почет в том, чтобы войти в дом знатного и богатого? — думал Чингис-хан. — Есть ли бесчестье в том, чтобы начать путь с бедным и безвестным?» А ведь Борте прошла этот путь, и пережила плен, и всякие недомолвки.
Чингис-хан помнил один вечер. Он подходил к юрте, и увидел, как Борте провела рукой по плечу, убирая косу. У него вдруг выступили слезы. Он прикрыл глаза. Ему так хотелось тогда одарить ее, осыпать ее кораллами, бирюзой, жемчугом, украсить серебром. И чтобы она больше не страдала, не знала лишений, отчаяния, горя, чтобы она всегда сидела так в свете солнца, которое клонится к вечеру, и вышивала одежду для их детей. Чтобы она всегда знала, что даже если он умрет раньше ее — а он был уверен, что этого не случится, — то она не останется одна в беде, брошенная — у нее будут стада, она будет жить в довольстве, достатке и почете, потому что ее муж — Чингис-хан, а дети — дети тоже будут ханами, подумал он.
— Орел, похожий на оленя или олень, похожий на орла, — утвердительно кивнул шаман. — Я видел его.
Как потом догадался Субетай, шаман приехал в отсутствие Чингис-хана не случайно.
Шаман смотрел, как Субетай поправляет стрелу, прикручивает к ней наконечник. И никак не справляется с этим несложным делом.
— Мать и тебе его показывала? — Субетай опять взялся за жилу, которая по-прежнему ускользала из пальцев.
— Нет, я просто его видел. — Шаман пожал плечами. — Это понятно, сразу было понятно. Это твой знак. Вот и ты, я вижу, не удивлен. — Шаман вопросительно посмотрел на Субетая.
— Да.
Шаман опять кивнул.
— Хорошо, что ты такой, как есть. Наверное, твой отец был ведуном?
— Не знаю. Мать сказала, что я на него похож.
— Значит, был. У Борте нет таких способностей. Так только, предчувствия.
— Иди-ка, проверь стрелы, — предложил шаман, когда Субетай, наконец, закончил возиться со снаряжением. — Подальше отойди пострелять, к соснам.
Субетай кивнул. Ему и хотелось поговорить с шаманом, и неловко было, что он не может сдержать волнение.
Все эти дни Субетай удивлялся, что после рассказа матери он почувствовал покой, как будто вздохнул с облегчением. Он никогда не задумывался, был ли Чингис-хан его настоящим отцом. Но сейчас он словно вышел на нужную дорогу после трудного перехода. И перед ним открылись, пока неясные, очертания туманной долины…
Субетай остановился. «Нет, нет, я не хочу знать», — прошептал он в растерянности.
Его настоящий отец был убит по приказу Чингис-хана, того, кто до этого дня был для него отцом.
Субетай шел и шел дальше от кочевья, пока не опустился на землю, и долго так сидел, растирая в пальцах соцветия полыни.
Он не мог справиться с этим. Это никогда не изменится. Это теперь навсегда. Зачем ему было знать.
Шаман говорит, все ответы — вокруг. Где? Субетай продолжал водить рукой по траве. Где они вокруг.
О Небо, но я ведь люблю его. Я хочу быть похожим на него. Это ответ? Убить человека. И вырастить его сына. Я же горжусь, что я его сын.