Посол
Шрифт:
Арье, который был хорошим дипломатом, но о смесителях времени слышал впервые, ощущал себя посетителем в психбольнице. Впрочем, его живо избавили от этого ощущения, отправив на лекции по теории темпоральных сдвигов и по воздействию на исторические процессы, после чего он ощущал себя уже не посетителем, а больным в палате для тихо помешанных. Излечился он, однако, быстро — по мере прохождения курса. Ввиду экстремальности ситуации персонал первого израильского посольства был невелик — Арье Гусман (посол), Алекс Бендецкий (военный атташе) и Гарри Фабер (экономический советник).
Смеситель,
Сняли большую квартиру на первом этаже в доме на Сретенке, разложили документы, отдохнули. Москва им не понравилась: народ злой, магазины пусты, за хлебом очереди, по ночам стреляют. Впрочем, если не считать эпидемии тифа, ситуация не очень отличалась от той, о которой рассказывали Арье-Левочке его родители, уехавшие в Израиль в 1992 году, правда, не из Москвы, а из Владимира.
Отечество, естественно, было еще в опасности, но, в отличие от большевиков, Гусман знал, от кого эта опасность исходит. Первый визит нанесли наркому иностранных дел товарищу Литвинову. Мандаты, выданные израильским МИДом, были в полном порядке, и аудиенция состоялась безотлагательно, несмотря на загруженность министра и тяжелое положение на фронтах борьбы с Деникиным и Врангелем.
— Даже не верится, — сказал Литвинов, внимательно прочитав бумаги, сверив фотографии и удивленно поцокав языком, когда попытался ткнуть пальцем в глаз объемному изображению Льва Абрамовича. — Значит, Израиль, говорите? Это хорошо. Я всегда думал, что Палестина сможет отстоять свою независимость в борьбе с мировым капиталом. Да, кстати, а кто в ваше время представляет в Израиле Коммунистическую Россию?
— Посол Игнат Зарубин, потомственный дипломат, — ответил Лев Абрамович, не сказав, естественно, что в России так и не построили коммунизма.
— Оч-чень интересно, — сказал Литвинов. — Нам чрезвычайно важна международная поддержка. Тем более — из будущего. И тем более — поддержка еврейского государства. Подумать только! Я немедленно доложу Ильичу, и думаю, что вопрос об открытии посольства будет решен положительно.
На следующий день Лев Абрамович встретился с Лениным. Историческое событие произошло в рабочем кабинете вождя, знакомом Гусману по многочисленным фотографиям. Ильич сидел за большим дубовым столом, и, когда израильтяне вошли, сопровождаемые министром Литвиновым, Ленин вышел к ним, поздоровался со всеми за руку и сказал:
— Архиважное событие. Скажите, батенька, сможете ли вы помочь молодой советской власти оружием? Например, для того, чтобы спасти евреев России, вы же знаете, наверно, как на Украине свирепствуют эти… Впрочем, неважно, там каждый день свирепствуют разные, сегодня, кажется, махновцы, а вчера были зеленые.
Узнав, что посольство не намерено вмешиваться во внутренние дела страны Советов, Ленин, казалось, потерял половину интереса к гостям, постучал пальцами по столу и сказал:
— Ну хорошо. Открытие дипотношений предполагает обмен посольствами. Когда мы сможем отправить наше? Послом предлагаю товарища Зиновьева.
Узнав, что и это не представляется возможным,
— Вы читали мои «Философские тетради»? Отлично! Значит, вам известно, что как представители еще не существующего государства вы не можете пользоваться правом дипломатической неприкосновенности? Несостыковка времен, так сказать.
Лев Абрамович понял, что пора открывать козырную карту, и сказал:
— Владимир Ильич, мы не можем помочь вам оружием и не можем открыть посольство Советской России в Израиле двадцать первого века. Но мы в состоянии, в рамках, дозволенных инструкцией по пользованию смесителем истории, помогать Советской России советами.
Ленин заразительно рассмеялся.
— Ну да! Советы постороннего, ха-ха. Согласен. Вручение верительных грамот состоится сегодня в восемь.
В тот вечер и была сделана фотография, которую хранил в семейном альбоме Арье (Лев Абрамович) Гусман. В тот вечер посол познакомился со Сталиным, Бухариным и Троцким, которые, единственные из всего состава ЦК, были допущены к архисекретной информации. Троцкий торопился в войска, посольство серьезно не воспринимал, фотографироваться не захотел, рукопожатие у него оказалось каким-то вялым, непротокольным, и вообще оба Льва друг другу не понравились. Ну, Гусмана-то понять можно — он знал, что представляет собой Троцкий, и судьбу его нелепую мог нагадать, даже не глядя на ладонь. А Троцкий, будучи прагматиком и сторонником крутых действий, мог бы все же уяснить, что информация, тем более от людей будущего, играет в истории не меньшую роль, чем военная сила!
Бухарин весь вечер провел, беседуя с военным атташе Бендецким о преимуществах танковой войны перед кавалерийскими рейдами, и проявил себя человеком, всесторонне образованным, хотя и не умеющим на практике отличить лошадиную холку от танковой башни. А сам посол Гусман объяснял Ленину, почему для блага России необходимо в срочном порядке заменить продразверстку продналогом, а в ближайшем будущем, желательно — не позднее начала будущего года, объявить новую экономическую политику и развязать руки частному производителю.
Сталин прохаживался по комнате, переходя от одной группы к другой, слушал молча, и Гусман не мог понять, какие мысли роятся в черепной коробке будущего гения зла. Он хотел поговорить в Лениным наедине, но Сталин будто чувствовал желание посла и ни на секунду не покинул комнату. Спор затянулся далеко за полночь. В авто, которое отвозило посольство на Сретенку, Бендецкий сказал, зевая:
— Стратеги хреновы. Я бы эту войну выиграл за три месяца, пусть хоть вся Антанта с цепи срывается.
— А эти идеи об электрификации! — воскликнул Фабер. — Ни Бухарин, ни Ленин так и не поняли пока, что электростанции — будущее России.
— Ну, это вы им объясните, не забудьте только привлечь Бонч-Бруевича,
— сказал Гусман. — А вот мне придется повозиться. Сталин ходит кругами, и я не представляю, как мне улучить момент и рассказать Ленину о том, что замышляет этот тихий грузин.
— Была б моя воля, я бы его пристрелил, — пробормотал Бендецкий. — История меня бы оправдала.