Поставьте на черное

Гурский Лев Аркадьевич

Тим виновато кашлянул. Обуздать боевой пыл своего соратника по издательству ему так и не удалось. Моими планами третий лишний не был предусмотрен, однако я все-таки не стал удалять с поля добровольца. Пусть не кулаки, но глаза и уши Рунина нам тоже могли сгодиться. Еще ни в одной сказке сказочный дурак не отбраковывал помощников: дескать, ты – со мной, а ты – проваливай.

– Уговорили, Алексей Арнольдович, – покладисто сказал я. – Может, вам и придется еще вспомнить молодость… А теперь приготовьтесь, господа, – добавил я, уже обращаясь к обоим соратникам. – Через десять минут идем. И накрепко запомните

мое условие. Если сам граф не появится на площади, и вам двоим делать там нечего. Я сам произведу осмотр на месте, а вы останетесь в тылу. Насколько я знаю, сам Токарев в пиротехнике профан, но вот про его телохранителя я этого сказать не могу. Просто не в курсе.

Алексей Арнольдович снял очки и стал протирать стекла. Этот жест, вероятно, свидетельствовал о его глубокой сосредоточенности. Тим же просто слушал меня и изредка кивал.

– Если на горизонте возникнет сам граф, – продолжал я, – тогда действуем по другому плану. Я не знаю, что собирается выкинуть его сиятельство, и надо быть готовым ко всему. В случае чего я нейтрализую телохранителя, а Тимофей – хватает графа. И тащит его в нашу машину…

– А я? – обиженно спросил Алексей Арнольдович. – Я тоже могу кого-нибудь хватать…

– Господин Рунин остается в арьергарде, – объяснил я. – И ждет моих устных распоряжений.

Тима интересовало другое:

– А как мы подберемся к нему незаметно? Я потеребил приклеенную бородку-эспаньолку, в которой я не так уж сильно был похож на привычного Якова Семеновича, столь знакомого графу. Бородка, пожалуй, придавала мне сходство с рассеянным профессором или художником – как тех обычно изображают плохие карикатуристы. Такую богему, оторванную от реальности.

– Подберемся, можешь быть спокоен, – заверил я Тима. – Если граф явится, будет и публика. Его паскудное сиятельство обожает публику. Репетицию он провел на вокзале, а уж сюда наверняка зазвал кучу народа…

Я не ошибся. У Лобного места уже сгрудилась оживленная толпа, которая состояла по преимуществу из разнокалиберных граждан с видеокамерами, фотоаппаратами и диктофонами. «Пресса, это уже веселее», – подумал я, и мы влились в толпу. Первый мой план действий, к счастью, отпал сам собой: и граф, и его шкаф-телохранитель тоже были на месте и громко переговаривались по-итальянски. Увидев Токарева, я успокоился. Стало быть, его акция не связана с пиротехникой. Некоторые подозрения внушали два здоровенных мешка, сваленные у самых ног графа. О содержимом мешков мы могли только догадываться. Надеюсь, там лежат не издатели-пираты, приготовленные мстительным Токаревым для публичной экзекуции. Журналистская братия счастлива будет получить такую сенсацию, но мы-то с Тимом, если что, смертоубийства не допустим.

– Жду устных распоряжений, – конспиративно прошептал стоящий рядом Алексей Арнольдович.

У меня, наконец, возникла идея, как мне занять нашего третьего компаньона без ущерба для его самолюбия.

– Господин Рунин, – тихо осведомился я, – вы в своих очках хорошо видите?

Кандидат наук с достоинством кивнул.

– Тогда слушайте внимательно, – сказал я. – Мы с Тимофеем сейчас проберемся как можно ближе к этой парочке. Вы же оставайтесь здесь, сзади, и следите за ними во все окуляры. Как только дело запахнет криминалом, крикните погромче…

Алексей Арнольдович

выхватил из бокового кармана маленькую записную книжечку и огрызок карандаша.

– Текст крика? – тихонько осведомился он. Сразу чувствовалось, что Рунин – человек науки, привыкший к системному подходу.

– Произвольный, – не стал я ограничивать свободу Рунина. – «Караул!», «Ура!» или «Ногу свело!» Главное – громкость. Пусть репортеры повернутся к вам, и тогда Токарев – наш. Задача понятна?

– Понятна, – очень серьезно шепнул Алексей Арнольдович.

Я сделал знак Тиму, и мы медленно стали пробираться сквозь репортерскую могучую кучку. Делали мы это по возможности деликатно, а потому достигли первых рядов ровно к двенадцати.

Ударили куранты. Торжественный граф, одетый сегодня еще более богато и более безвкусно, чем прежде, хлопнул в ладоши.

– Дамы и господа. – провозгласил он. – Я, Павел Токарев, граф Фьорованти делла Винченца, итальянский писатель русского происхождения…

Минут пять граф перечислял одни свои заслуги перед литературой и всем мировым сообществом. К концу пятой минуты по журналистским рядам пробежал ропот недовольства, а несколько человек с видеокамерами демонстративно прекратили съемку. Только один журналист с профессиональным «Бетакамом» исправно продолжал ловить занудливого Паоло своим объективом. По репликам, которые оператор отпускал своему ассистенту, я сообразил, что усердный господин – итальянец. Очевидно, того грела мысль снять новую серию необычайных приключений итальянца в России. Все же остальные репортеры ждали собственно приключений.

Граф Паоло Токарев, надо думать, и сам заметил, что несколько затянул вступление. Кое-как закруглив его, писатель повелительно щелкнул пальцами. Шкаф-телохранитель вскрыл один из мешков, в котором обнаружилось несколько внушительного вида канистр.

Репортеры моментально оживились в предвкушении зрелища. Стоящий рядом со мной растрепанный бородач аж крякнул от удовольствия.

– Самосожжение будет, клянусь вам! – возбужденно объяснил он ближайшему соседу с эспаньолкой, коим как раз и был я. – Сейчас он обольет себя бензином, вот увидите!…

Я недоверчиво пожал плечами. Конечно, флюиды безумия у нас витают в воздухе, однако граф меньше всего был похож на самосожженца. Люди, которые собираются превратить себя в факел, одеваются гораздо дешевле.

– Дамы и господа! – вновь возвестил граф. – Леди и джентльмены! Синьоры и синьориты!… – Последние слова были явно обращены к двум журналистам-соотечественникам, из которых, правда, ни один не был синьоритой.

Репортеры заинтересованно притихли. В воздухе повисло только легчайшее электрическое жужжание видеокамер.

– Сейчас будет проведена акция! – упирая на последнее слово, заявил Токарев-Фьорованти, окидывая орлиным взором толпу. – В знак протеста против бесстыдного произвола, которые чинят российские издательства…

Я, предосторожности ради, сделал несколько шажочков в сторону графа. На всякий пожарный – в прямом смысле слова – случай. Шкаф-телохранитель тем временем уже раскупорил пару канистр. Отчетливо запахло бензином. Мой бородатенький сосед тоже придвинулся поближе. Не для того, естественно, чтобы спасать, а чтобы лучше видеть. Морда у бородача была блаженная, так и напрашивалась на оплеуху.