Поступь хаоса

Несс Патрик

— Знаю.

Мы целую минуту молчим. В воздухе висит чувство вины — наверное, мое.

Потомушто откуда мне знать, что чувствует бесшумная девчонка?

— Это я, — говорю, — я во всем виноват.

Виола молча перечитывает записку.

— Они должны были сказать тебе! Знали ведь, что ты не умеешь…

— Если бы сказали, прентисстаунцы прочли бы мой Шум и узнали, куда я бегу. У меня даже форы бы не было. — Я заглядываю в ее глаза и сразу отвожу взгляд. — Просто я должен был сразу дать книжку тому, кто умеет читать. А Бен — он хороший. — И уже тише

добавляю: — Был.

Виола складывает карту и отдает мне. Я бережно засовываю листок под обложку дневника.

— Я могла бы его прочесть, — говорит Виола. — Ну, дневник твоей мамы. Если хочешь.

Я встаю к ней спиной и прячу дневник в рюкзак:

— Нам надо идти. И так много времени потеряли.

— Тодд…

— За нами гонится целая армия. Не до чтения!

Итак, мы снова в пути — бежать надо как можно дольше и как можно дальше, но, когда встает сонце — медленное, ленивое и холодное, — мы валимся с ног от недосыпа (ведь мы целый день трудились), и никакая армия не заставит нас бежать. Самое большее, на что мы способны, — быстро идти.

И мы идем. Идем все утро. Дорога по-прежнему пролегает вдоль реки, как мы и надеялись, а местность вокруг становится ровней: огромные травянистые поля тянутся к низким холмам вдалеке, за которыми начинаются холмы повыше и — по крайней мере, на севере — горы.

Дикая природа. Никаких тебе заборов, возделанных полей или других признаков человека — кроме самой дороги, по которой мы шагаем. С одной стороны, это хорошо, а с другой — очень странно.

Раз истребили не всех жителей Нового света, то где они?

— Думаешь, это нормально? — спрашиваю я Виолу, когда мы одолеваем очередной пыльный поворот. Впереди ничего, кроме еще нескольких пыльных поворотов. — Думаешь, мы выбрали правильную дорогу?

Виола задумчиво выдувает воздух:

— Мой папа всегда говорил: «Только вперед, Виола, только вперед и вверх!»

— Только вперед, — повторяю я.

— Вперед и вверх.

— А какой он был? — спрашиваю. — Твой па?

Виола смотрит на дорогу, и я замечаю на ее лице легкую улыбку.

— Он пах свежим хлебом, — говорит она и молча уходит вперед.

Утро сменяется точно таким же днем: мы бежим, если можем, быстро идем, если не можем бежать, и отдыхаем, когда совсем невмоготу. Река по-прежнему гладкая и спокойная, как и зелено-коричневый пейзаж вокруг. Высоко в небе парят синие ястребы, выслеживающие добычу, но других признаков жизни нам не попадается.

— Какая пустая планета, — говорит Виола, когда мы останавливаемся на быстрый перекус возле естественной запруды.

— Да нет, живности тут хватает, ты уж поверь, — бормочу я, поедая сыр.

— Да я верю. Просто мне теперь ясно, почему сюда стремятся переселенцы: здесь полно плодородных земель. Людям есть где построить новую жизнь.

— Люди могут ошибаться, — говорю я.

Виола потирает шею и смотрит на Манчи, который нюхает края запруды — видно, почуял древесных ткачей, живущих на дне.

— А почему вы становитесь мужчинами в тринадцать? — вдруг спрашивает

Виола.

— Чего? — удивленно переспрашиваю я.

— Ну в этой записке говорится, что все ждут, пока последний городской мальчик станет мужчиной. Зачем ждать?

— Ну так уж повелось в Новом свете. Вроде в Писании так сказано. Аарон вечно говорил, что тринадцатый день рождения символизирует день, когда ты вкушаешь от Древа знаний и познаешь Грех.

Виола удивленно смотрит на меня:

— Ничего себе! Довольно жестоко, нет?

Я пожимаю плечами:

— Бен объяснял иначе: у маленькой кучки людей на такой большой пустой планете нет времени на детство. Нужны взрослые. В тринадцать лет у тебя появляются настоящие обязательства. — Я швыряю в запруду камень. — А вапще не спрашивай. Тринадцать лет и тринадцать, я не знаю почему! Тринадцать циклов по тринадцать месяцев.

— Тринадцать месяцев?! — Виола вскидывает брови.

Я киваю.

— Но в году же только двенадцать месяцев!

— А вот и нет. Тринадцать.

— Ну здесь может и так. А на моей планете их двенадцать.

Я только моргаю и почему-то чувствую себя дураком.

— В Новом свете год состоит из тринадцати месяцев.

Виола поднимает глаза, как бутто до нее дошло что-то важное:

— Понимаешь, в зависимости от длины дня и месяца на этой планете тебе может быть уже… четырнадцать лет!

— Здесь все не так! — строго отрезаю я. Не нравятся мне эти разговоры. — Через двадцать семь дней мне исполнится тринадцать.

— Четырнадцать лет и один месяц, если точней, — продолжает считать Виола. — Интересно, как же мы теперь будем определять возраст…

— До моего дня рождения осталось двадцать семь дней, — твердо говорю я, встаю и надеваю рюкзак. — Пошли, и так слишком много времени на болтовню тратим.

Только когда сонце начинает клониться к закату, нам встречается первый признак цивилизации: заброшенная водяная мельница на берегу реки. Крыша выгорела дотла черт знает сколько лет назад. Мы так давно шагаем, что ни словом не перекидываемся: молча заходим внутрь, бросаем вещи к стенке и хлопаемся на пол, точно на мягчайшую перину. Нет сил даже осмотреться, не подстерегает ли где опасность. Манчи, которому усталость нипочем, деловито бегает вокруг и задирает лапу над растениями, проросшими сквозь трещины в полу.

— О, мои ноги!

Я стаскиваю с себя ботинки и насчитываю целых пять, нет — шесть волдырей.

Из противоположного угла доносится измученный стон Виолы.

— Нам надо поспать, — говорит она. — Даже если…

— Знаю.

— Ты ведь услышишь… если они придут?

— Конечно услышу, — отвечаю я. — По-любому.

Мы решаем спать по очереди. Я предлагаю Виоле поспать первой, и она отключается, едва успев сказать «Спокойной ночи». Я смотрю на нее в меркнущем свете: от нашей чистоты уже ничего не осталось, и я наверняка сейчас выгляжу так же, как Виола: перемазанное грязью лицо, пыльная одежда, грязь под ногтями.