Посылка для Анны
Шрифт:
– У меня был хороший день.
– О’кей, теперь я точно знаю, что ты сидишь на таблетках. В этом городе ни у кого не бывает хороших понедельников, если не считать аферистов, психов и тех, кто под кайфом.
– Я ни то, ни другое, ни третье. Может, хорошие понедельники все же случаются. Может, мне повезло. – Она поправила шарф, наслаждаясь тем, как он ощущается на коже. – Не волнуйся, я уверена, что завтра день будет вдвое хуже обычного, просто в отместку.
– Лучше уж так, – пробормотала Тиш. – Иначе я начну всерьез за тебя волноваться.
Пессимизм бывшей американки Анну не удивлял, она уже
Анна тайком восхищалась прямолинейностью Тиш. Сегодня она поймала себя на мыслях о том, сможет ли когда-нибудь набраться храбрости, чтобы вести себя так же.
Волшебство шелкового шарфа все еще работало, когда она добралась домой, улыбаясь так же широко, как улыбалась весь день. Ей вспомнилась Лорел, подруга времен колледжа, которая считала новые туфли волшебными. Всякий раз, когда она покупала новую пару обуви, люди начинали ее замечать. Она восхищенно делилась тем, какие встречи и разговоры принес ей эффект последней покупки. Казалось, что кожу туфель припорошила звездная пыль. Пока не прибыл этот шарф, Анна не до конца понимала, что это значит. Но теперь она точно знала, о чем говорила Лорел. У нее был необычный день: словно ей позволили двадцать четыре часа пожить чужой жизнью. Ей дали возможность взглянуть на то, какой может быть жизнь – или как иначе она может жить сама. Это напомнило ей историю Мистера Мэна, которую в детстве читала ей бабушка Морвенна: в ней персонажу, жившему в заснеженной стране и постоянно чихавшему, подарили один день лета.
Но как же изменил ее существование простой отрез разрисованного шелка! Анна была уверена: как только она вернется к обычному гардеробу, все вокруг тоже станет нормальным. Однако сегодня она получила редкий подарок – шанс быть другой посреди повседневной рутины.
В ту ночь Анна спала так спокойно, как уже давно не случалось. В снах ее окружали улыбающиеся лица, а сама она ощущала себя легкой, как перышко.
«Когда я проснусь, все закончится», – сказала она себе в полудреме, незадолго до звонка будильника, как только утренний свет согрел ее закрытые веки.
Но Анна ошибалась.
Глава шестая
За все двадцать пять лет, которые она провела в угольном забое британских СМИ, Джульетта Эванс крайне редко теряла почву под ногами. Она гордилась своей способностью выдержать любой шторм – после двух разводов, которые сотрясли ее жизнь, когда ей было чуть за двадцать и уже хорошо за тридцать, после расчетливых ударов, профессиональных скандалов и ловких попыток конкурентов запятнать ее имя.
Но случилось нечто, неожиданно расколовшее почву под ее ногами. И виной тому было ее собственное сердце. Ее мать умерла – и только после этого Джульетта поняла, как сильно ее любила.
Смерть матери не была неожиданной. Человеческое тело не способно долго
Она не ожидала, что будет горевать.
За минувшие годы она потеряла много других людей, и все они были ближе и дороже, чем сухая, скупая на эмоции мать, и однако груз прошлых потерь не шел ни в какое сравнение с той глухой опустошающей болью, которую она теперь ощущала. О чем она горевала, об отношениях, которых у нее никогда не было, или о том, что настал конец всем надеждам на будущее примирение? Она не знала. Но боль была острой и всепоглощающей – и отказывалась отпускать.
Будь у нее дети, она сейчас обратилась бы именно к ним в поисках утешения, которого никогда не получала от родной матери. Будь у нее по-прежнему постоянный партнер, она могла бы поделиться с ним своей болью. Но Джульетта ощущала сейчас истинное и полное одиночество. Люди были вежливыми, конечно, даже более того – переступали привычные границы, чтобы выразить свои соболезнования. Но чего-то не хватало – того, чего не могли ей дать обычные вежливые слова.
Так было ровно до того момента, три недели назад, когда случайный разговор в лифте принес ей неожиданное утешение.
Джульетта вернулась из недельного отпуска, отлично сознавая, что персонал уже знает о ее недавней потере. Пирс, ее верный заместитель, неуверенно предложил Джульетте объятия вдобавок к традиционному прикосновению щекой к щеке, и она видела сочувствие в глазах коллег, которые в тот день пришли на утреннее собрание редакции. Но к середине дня ее начало знобить, и она решила выйти на прогулку, чтобы успокоить нервы. Джульетта понимала, что это совершенно на нее не похоже, но она нуждалась в свободном пространстве, чтобы поразмышлять. А вернувшись, торопясь к лифту, двери которого уже закрывались, она заметила в нем Анну Браун, симпатичную девушку с ресепшена, которая смотрела на нее с состраданием.
– Благодарю, – выдохнула она, когда лифт начал подъем. – Анна, если не ошибаюсь?
Девушка кивнула и тут же протянула ей ладонь:
– Да. Анна Браун. Я работаю в приемной.
У нее был милый акцент, который Джульетта тут же опознала. Корнуолльский.
После второго развода она сняла дом у обрыва с видом на море неподалеку от Пэдстоу [10] , где четыре месяца зализывала раны, бездельничая и каждый день прогуливаясь к местной деревеньке, чтобы купить газеты и необходимые мелочи. Она помнила тот успокаивающий эффект, который оказывали на нее разговоры с новыми соседями, и мягкий, певучий тон их речи, похожий на движение морских волн.
10
Пэдстоу – курортный город на северном побережье Корнуолла. (Примеч. ред.)
– Я знаю, кто вы, – ответила Джульетта, и ее улыбка начала угасать вместе с разговором.
А затем Анна Браун сказала:
– Простите, но мне действительно очень жаль, что ваша мама умерла.
За все то время, которое прошло после возвращения Джульетты из отпуска по семейным обстоятельствам, эта молодая женщина стала первой, кто прямо сказал о ее потере. Джульетта в изумлении покачала головой:
– Благодарю. Мы не были близки.
Для другого человека такая краткость стала бы предупреждающим сигналом. Но не для Анны.