Потери
Шрифт:
И тогда Елена рассказала обо всем Гилю. Упустив в своем рассказе лишь один важный момент – вспышку собственной страсти.
Рассказала не без умысла, так как считала и самого крёстного повинным в роковых событиях последних дней. В конце концов, не приведи Степан Казимирович в их дом Владимира, все могло сложиться иначе. Не для Севы, разумеется, но вот персонально для нее, как минимум – иначе.
Так завертелось это колесо. И отныне ее, Елены, собственным решениям места в этом движении практически не оставалось…
За без малого двенадцать лет существования будка сапожника Халида на Дорогомиловском рынке Москвы сделалась местечковой достопримечательностью и объектом паломничества. Про посетителей будничных и очевидных – тех, что ежедневно несут сюда прохудившуюся обувку, речь
Но вот об иной, не столь многочисленной, но зело фактурной категории клиентов Халида, пожалуй, стоит нашептать пару слов. О тех из них, для которых предусмотрительно прихваченная с собой пара штиблет служила лишь прикрытием для визита в Халидову рабочую резиденцию. Не починки обуви, но авторитетного слова и мудрого совета ради, ручейком тянулись сюда разновозрастные ходоки, отличительной особенностью коих являлась принадлежность исключительно к мужескому полу – раз, к криминальному миру столицы – два.
Не будет большим преувеличением сказать, что вплоть до хрущевской оттепели взрослые мужчины Советского Союза условно делились на тех, кто воевал, и тех, кто… сидел. Так вот Халид – сидел. Много и густо. Достаточно сказать, что его первые три ходки пришлись еще на времена Николашки Кровавого.
А это, согласитесь, с большой буквы Стаж?..
Халид Асланян родился в 1888 году. То бишь приходился ровесником Гилю. Впрочем, то было единственное, формально роднящее стариков, обстоятельство. Все остальное в их биографиях – в разлет и строго перпендикулярно.
Мать Халида была армянкой, а отец происходил из езидов. Выражаясь доступно – курдов, которые не приняли ислам. В СССР таковых проживало несколько десятков тысяч человек. Ну да кто о них знал? Разве что из газет слыхали про Саманда Сиабандова [33] . За Халида же Асланяна были в курсе и вовсе единицы. Но зато такие вот немногие посвященные, все как на подбор, выражаясь терминологией Джона Сильвера, были «о-опытные моряки!».
Мать свою Халид помнил слабо – она погибла в ходе приснопамятной резни в Верхнем Сасуне летом 1894-го [34] . Вскоре после этого отец вывез сына и младшую сестру жены на просторы Российской империи, после долгих скитаний по которым старший и младший Асланяны притулились в Москве, а тетка Халида отправилась искать счастья горничной в тогдашнюю столицу.
33
Сиабандов Саманд Алиевич (1909–1999) – по национальности – езид. Уйдя на фронт в июне 1941-го, прошел всю войну. Победную весну встретил в звании подполковника, в должности заместителя командира 755-го стрелкового полка по политчасти 217-й Унечской стрелковой дивизии 48-й армии 1-го Белорусского фронта. Герой Советского Союза. На момент описываемых событий – заместитель министра, начальник управления кадров Министерства сельского хозяйства Армянской ССР.
34
В конце XIX века Сасун был центром армянского национально-освободительного движения. Турецкое правительство, пытаясь искоренить свободолюбивые устремления сасунских армян, спровоцировало армяно-курдские столкновения. В 1894 году регулярные турецкие войска, осадив Верхний Сасун, сумели сломить упорное и героическое сопротивление армян и учинили здесь чудовищную резню. До основания было разрушено и разорено полсотни армянских сел, число жертв, согласно разным источникам, составило от 10 до 16 тыс. человек.
Отец начал трудиться сапожником на знаменитой Хитровке, в чем изрядно преуспел: достаточно сказать, что не единожды он починял сапоги самому Дяде Гиляю – королю репортажа и бытописателю московского дна [35] . Вот только, к великому огорчению Асланяна-старшего, его малолетний отпрыск, откровенно манкируя обязанностями подмастерья, к коим, заметим, имел недюжинный талант, быстро сделался заметным персонажем того самого, хитровского, дна. Променяв в итоге почетную «династическую»
35
Псевдоним Гиляровского Владимира Алексеевича (1855–1935), русского писателя и журналиста. Его именем в Москве названа бывшая улица 2-я Мещанская.
В декабре 1900 года двенадцатилетний оболтус угодил под полицейскую облаву, и начало нового, двадцатого, века встретил за тюремной решеткой. Не выдержавший такого позора отец стал ощутимо сдавать и за каких-то пару лет сгорел. В прямом смысле – на работе. Сапожная будка Асланянов ушла лавочнику за долги, так что сделавшемуся «Desdichado» [36] Халиду ничего не оставалось, как продолжить свой криминальный промысел.
Хотя Халид и был крещеным, настоящей его религией стал неписаный воровской закон. Его не короновали с пафосом, как это войдет в уголовную традицию десятилетия спустя. В 1912 году Халид Асланян зашел в крышку и назвался блатным («блат» на идише – «посвященный»). Тогда так было принято. К своей славе и влиянию в уголовном мире он прошел через достойный, с точки зрения воровской этики, образ жизни, главное правило которого гласило: не иметь ничего общего с государством.
36
«Лишенный наследства». Девиз, нанесенный на щит Айвенго – литературного героя Вальтера Скотта.
Революция в жизни Халида принципиально ничего не изменила. Старорежимное уголовное «Зазеркалье» никуда не исчезло, просто отныне идеология воров начала зеркально отражать коммунистические доктрины. Истинный большевик должен был иметь безупречную рабоче-крестьянскую репутацию: с детства быть приучен к честному труду, с юности бороться за марксизм-ленинизм, жить скромно, по совести, активно участвовать в общественной жизни, иметь семью – одну и на всю жизнь. Ортодоксальный же Вор обязан был с малолетки сидеть, не сотрудничать с властью, в армии не служить, принимать участие в сходах, не иметь дома и семьи, поддерживать общак и стойко переносить лишения. В зачетной воровской книжке, имейся такая на кармане Халида, по всем перечисленным «воровским дисциплинам» (они же – догмы) стояли бы «отл.» и «зач.».
Страшную войну Асланян пересидел в воркутинских лагерях, не вылезая из БУРов по три-четыре месяца – тяжко, но положение обязывало держать фасон. Освободившись в 1949-м, он вдруг почувствовал, что – всё, устал. И то сказать – как-никак, седьмой десяток размотал. И тогда Халид не то чтобы завязал, но малость отошел от дел. Отошел не шибко далеко, сохранив за собой функции «научного консультанта» и третейского судьи в тех сферах московской жизни, что находились вне закона. А дабы на старости лет не загреметь по абсолютно неприличной статье «тунеядство», прикупил сапожный патент, возвернувшись таким образом к фамильным истокам.
С тех пор крошечная, размером с небольшую морозильную камеру, изрядно пропитавшаяся запахами кожи, клея и табака сапожницкая будка сделалась своеобразным дневным офисом старика, на правой голени которого каллиграфически было выведено «Наступи менту на горло», а на левой – «Не забуду мать родную». Вот только под мамой в данном случае понималась не та несчастная девушка из великоармянской провинции Алдзник, чье горло безжалостно перерезал турецкий башибузук, а воровская Бутырская семья, в которую Хал ид Асланян добровольно вступил полвека назад.
И вот именно к этому, что и говорить, колоритному столичному старожилу направил свои стопы Барон сразу после того, как сытно отобедал у гостеприимной, любвеобильной супруги ответственного партийного работника. Так или иначе, сегодня ли, завтра ли – он все едино нанес бы старому Халиду визит вежливости. Но в свете последних альковных событий Барон решил не откладывать это дело в долгий ящик.
– …Мерхаба, Халид! Заратустра в помощь!
Погруженный в работу сапожник в авторитете обернулся на голос и подслеповато всмотрелся: