Потери
Шрифт:
– Само собой.
– Само собой, говоришь? А кто на прошлой неделе Синицыным стекло высадил?
– А это не мы.
– А коли не вы, тогда кто?
– Мы своих не закладываем.
– «Закладываем», – ворчливо передразнил участковый. – Вы мне эти блатные словечки прекратите. Тоже мне, Мустафа и компания.
Едва участковый удалился, как с балкона раздалось раскатистое и ой-как-некстатишное:
– Юра! Домой!
– Мам! Можно еще полчасика?
– Нет. Нужно посидеть с девочками.
– Тьфу. Опять Лёлька всё испортила, – Юрка
– Ладно. Завтра выйдешь?
– Ага.
– А можешь еще раз шлем вынести?
– Конечно, – обнадежил приятель и поплелся к подъезду.
– Юрка!
– Чего?
– А нисколечко он и не потрепанный. Шлем. Это Петька из зависти сказал.
– Я знаю…
– …А ведь еще в апреле двадцать второго года, когда генеральным секретарем избрали Сталина, на чем, заметьте, яростнее прочих настаивал нынешний враг народа Зиновьев, Ильич решительно возражал против подобного назначения!
Пока женщины в гостиной готовили финальную чайную церемонию, мужская половина переместилась на кухню – покурить.
– Не может быть? – не поверил Кудрявцев.
– А вот тебе и не может! Знаете, что он по этому поводу сказал? «Не советую. Этот повар будет готовить только острые блюда». Каково? Вот с тех пор только и делаем, что расхлебываем. Кашу. С перцем.
На кухне повисла немая пауза.
Оно и понятно: подобная фраза, пускай даже из уст старого ленинца, запросто тянула на срок. И отнюдь не маленький.
Вусмерть перепугавшийся Самарин нервно загасил окурок и поспешил вернуть разговор на исходные рельсы:
– Так вы, мужики, считаете, войны с Германией не избежать?
– Боюсь, что нет, – вздохнул Всеволод.
– Разумеется, войны с немцами не миновать, – согласился с ним Гиль. – Вот только мы к ней пока не готовы. Впрочем, вспоминая многовековую историю, приходится признать, что для матушки-России это абсолютно привычное состояние.
– Да бросьте, мужики! «Мы войны не хотим, но себя защитим».
– Само собой, защитим. Только в части «малой кровью» советую не обольщаться [5] . Вон твоя Лёлька потащила Юрика читать им про Мальчиша-Кибальчиша.
– А при чем здесь?..
– А при том, что Аркашка Гайдар, возможно сам того не ведая, выдал наш главный стратегический секрет. Закамуфлировав оный под более доступную детскому воображению «военную тайну».
– И что за секрет?
– А секрет заключается в том, что вечно у нас беда приходит «откуда не ждали». И пока не «засверкали огненные взрывы», пока Красная армия очухивается, готовясь перейти в наступление, всякий раз немало будет положено таких вот необученных «мальчишей». Именно они, что тот Ганс Бинкер, своими телами станут затыкать дыры в очередной прохудившейся плотине.
5
Собеседники
– Что за Ганс? Небось фашист?
– Ты, Евгений батькович, вообще, как, книжки в детстве читал?
– Конечно.
– А «Серебряные коньки»?
– Да я как-то больше по Нату Пинкертону ударял.
– Оно и видно. А возвращаясь к тому, с чего начали, сиречь к войне и готовности к ней, дай бог, чтобы у нас в запасе имелся хотя бы годик. А лучше два. Иначе – швах.
– Почему это швах? – снова возмутился, и снова абсолютно искренне Самарин. – Мы еще покажем Гитлеру, где раки зимуют. Я давеча читал в «Правде» доклад товарища…
– Угу, – хмуро перебил его Гиль. – Одному тут о прошлом годе уже попробовали. Показать. Хотели-то раков, а показали – сраку.
Заглянувшая на кухню на последней фразе Елена, реагируя на «сраку», неодобрительно покачала головой, однако замечания делать не стала. Молча сгрузила на поднос чашки и, восстанавливая мужской тет-а-тет, поспешила ретироваться. От греха.
– Вы это о чем сейчас, Степан Казимирыч?
– Это я сейчас о ком. О Маннергейме. К слову, довелось мне однажды видеть сего господина – вот буквально как вас.
– Да вы что? – поразился Володя. – Как? При каких обстоятельствах?
– Было это в тысяча девятьсот… если память не изменяет… двенадцатом году. Я в ту пору в императорском гараже шофером служил. И Маннергейм аккурат в мою смену в Зимний приезжал. Удостоился аудиенции у великого князя Николая Николаевича за успешное проведение летних маневров под Ивангородом. Полк Густава был единственным, не получившим тогда ни единого штрафного очка.
– А мы с частями Маннергейма в марте пятнадцатого разминулись, – негромко заговорил «молчальник» Всеволод. – Наша 37-я пехотная тогда в Залещики вступила.
– Это где ж такие?
– Северная Буковина, под Черновцами. А Маннергейм со своими кавалеристами накануне как раз оттуда на форсирование Днестра выдвинулся. В этих самых, будь они неладны, Залещиках меня в первый раз и ранило.
– Это тогда тебя? – Степан Казимирович хмуро покосился на пустой левый рукав Алексеева.
– Нет. Руку мне отшрапнелили в самом конце 1916-го. Буквально за неделю до Рождества. Словил подарочек.
На кухне снова подвисла тишина. На сей раз уважительная.
– Удивительно фартовый мужик этот Карл Густав Эмиль, – невесело продолжил Всеволод. – Я слышал про целых четыре случая, когда Маннергейм выходил из землянки, и в нее тут же попадал снаряд. Так погиб его первый адъютант в Русско-японскую и еще трое – в империалистическую.
– Значит, теперь пять, – поправил Володя. Все это время он почтительно помалкивал, хотя ему и не терпелось вставить словечко, дабы обозначить свое участие в разговоре. – Про схожий случай я слышал уже в период нашей финской кампании.