Потерянная долина
Шрифт:
Все вокруг было погружено в безмолвие и темноту. Только тонкий светлый луч, проникавший сквозь стекла в зале первого этажа, освещал кусты у окна.
Значит, Филемон еще не ложился. Чему приписать эту бессонницу, противоречившую его привычкам? Не подозревал ли он, что затевалось в эту ночь? Но Вернейль поспешил отогнать эту тревожную мысль. Без сомнения, Филемон, справившись наконец с волнением, вызванным просьбой Лизандра, скоро отправится в свою комнату, и можно будет осуществить задуманный план.
Между тем приближалась полночь, а свет в окне все горел. Арман начал уже всерьез беспокоиться, как вдруг услышал
ГЛАВА VII
КОНЕЦ ПРЕКРАСНОЙ МЕЧТЫ
Когда Гильйом и Викториан поставили свечи на стол, Филемон сделал им знак удалиться к дверям и, обращаясь к Арману, который в смущении ждал объяснения этого странного визита, спросил:
– Еще не спишь, любезный гость? Сказать по правде, я не надеялся застать тебя на ногах в столь поздний час.
– Очень душно, – ответил капитан, – мне захотелось освежиться у окна. Позвольте, однако, заметить, любезный Филемон, – продолжал он, справившись со смущением, – что моя бессонница не так необычайна, как ваш визит.
– Это правда, Арман, – ответил старик с добродушным видом, – но ты легко извинишь меня, когда узнаешь некоторые новости.
– Неужели эти новости нельзя было отложить до утра?
Вместо ответа Филемон сел на стул, не забыв придвинуть другой.
– Посмотрим, что это за новости, которые падают, как будто с облаков в то время, когда следовало бы спать, – пробормотал капитан, барабаня пальцами по столу.
– Я не думал, что ты такой охотник спать, – саркастически заметил Филемон. – Но ты сейчас переменишь тон. Дело в том, что Гильйом нынешним вечером получил очень важное известие о военных действиях. Я захотел немедленно дать тебе знать об этом.
– Что же там такое происходит? – заинтересовался Арман.
– Во-первых, один известный тебе капитан гренадеров, принадлежащий шестьдесят второй полубригаде, за блистательную защиту дефиле в Альби пожалован в полковники главнокомандующим Массеной.
– Не обо мне ли вы говорите? – спросил Арман, и его глаза радостно заблестели. – Я не смею надеяться... Не могу поверить...
– Читай, – Филемон протянул ему печатный бюллетень. – Гильйом знал, что ты не поверишь на слово и принес доказательство.
Арман быстро пробежал глазами бумагу и возвратил ее старику, сказав с волнением:
– Вы правы, отец мой, это действительно хорошие и важные новости, и я очень благодарен вам за...
– Погоди, – прервал Филемон, – не слишком спеши радоваться: у медали есть и другая сторона, и то, что мне остается сказать тебе, наверное, вовсе не так тебе понравится... Короче, говоря, молодой человек, кажется, твое странное исчезновение после Альбийского сражения истолковано довольно дурно. Ходят самые постыдные слухи...
– Что это за слухи? – запальчиво спросил Арман.
– Сейчас узнаешь... Так вот, несколько дней назад австрийцы были изгнаны из Розенталя, и один отряд вашей полубригады расположился в деревне. Офицеры весьма настойчиво расспрашивали о тебе, а один из них даже ворвался в дом Гильйома, на который ему указали как на место твоего последнего убежища, и моего бедного управляющего засыпали вопросами...
– Это Шарль Раво, – прервал старика Вернейль. – Мой товарищ лейтенант Раво, которому я послал
Гильйом с другого конца комнаты сделал утвердительный жест.
– Ну, так этот лейтенант Раво, – продолжал Филемон, – не удовольствовался басней Гильйома, который сказал ему, что спрятал тебя в одном укромном месте, известном ему одному, на одну только ночь, и что утром ты должен был присоединиться к французским аванпостам. Он разразился страшными проклятиями и ругательствами, кричал, что это невозможно, что Гильйом имеет какие-то причины скрывать тебя, и кончил угрозой пристрелить его, если он не скажет, где ты находишься.
– Узнаю Раво, – улыбнулся Вернейль. – И что же, Гильйом уступил?
– Вся соединенная армия Массены не в состоянии была бы вырвать у Гильйома тайну его друга, – с гордостью произнес Филемон. – Вы, военные люди, думаете, что храбрость присуща только вам. Гильйом с пистолетом у виска повторил свои объяснения.
– Раво, несмотря на свою раздражительность, неспособен убить человека беззащитного... И что же, он поверил в искренность Гильйома?
– К несчастью, нет. Одну молодую девушку крайне занимает твое исчезновение. Она считает тебя жертвой какого-то злого умысла, и сообщила свои смешные опасения твоему другу... Ты, конечно, знаешь, о ком я говорю?
Арман вспомнил о Клодине, дочери розентальского пастора.
– Как бы то ни было, – продолжал старик, – лейтенант Раво, перейдя от угроз к просьбам, стал умолять моего Гильйома передать тебе письмо, утверждая, что дело идет о твоей чести, о твоем будущем. И Гильйом в конце концов сдался. Ничего не обещая, не давая никакого объяснения, он взял письмо, из которого ты обо всем узнаешь.
– Давайте его скорее, – сказал Арман с нетерпением.
Письмо было следующего содержания:
«Если капитан Вернейль читает эти строки, то я прошу его, во имя чести, невзирая ни на какие причины, заставляющие его скрываться, явиться немедленно в штаб. Он сделался предметом недостойных подозрений. Осмеливаются думать, что он, будучи захвачен отрядом армии Конде, участвовавшим в Альбийском сражении, соединился с французскими эмигрантами и решил изменить своему знамени. Его прежнее благородное звание, снисходительность в обращении с эмигрантами и, наконец, тщательно скрываемая тайна его теперешнего убежища, по-видимому, подтверждают это обвинение. Только личное присутствие капитана Вернейля может опровергнуть его, но не должно терять ни минуты, а до тех пор он может рассчитывать на неизменную преданность своего друга, который не позволит распространиться этой постыдной клевете.
Раво, лейтенант шестьдесят второй полубригады».
– Это клевета! – воскликнул Арман, разорвав письмо. – Я был снисходителен к несчастным эмигрантам из-за их плачевного положения, но человеколюбие – не измена... Я не допущу, чтобы меня бесчестили в глазах моих товарищей, в глазах всей армии и заставлю замолчать своих врагов! Я сейчас же возвращаюсь, и несчастье тому, кто осмелится повторить эту клевету в моем присутствии!
– Хорошо, хорошо, – согласился Филемон с видимым удовольствием. – Я был уверен, что, прочитав письмо, ты не захочешь медлить и поторопишься смыть с себя эти вздорные обвинения. Я с Гильйомом и Викторианом провожу тебя, и уже сегодня ночью ты будешь в Розентале, среди своих товарищей.