Потерянное сердце

Райан Шэри Дж.

— Я понимаю, — говорю я. Но это не так.

— Нет, не понимаешь. Потому что я не понимаю.

— Ты не понимаешь чего? — растеряно спрашиваю я.

— Ты все еще думаешь, что я хотела это сделать? Ты хоть представляешь себе, насколько мне сейчас плохо? — говорит она достаточно громко, что боюсь, ее мать может услышать, но в то же время так тихо, что я слышу слабость в ее голосе.

— Я не знаю, что и думать, Кэм! Ты никогда не говорила со мной об этом, — говорю я, пытаясь не быть жестоким.

— Ш-ш-ш, говори тише, — ругает она меня. —

Мне не разрешили говорить с тобой об этом, — бормочет она, пристально глядя на дверную ручку.

Я ничего не понимаю.

— Никто не заставлял тебя это делать. — Мне не следовало этого говорить. Именно это я обещал себе не говорить, если мне представится возможность снова поговорить с ней.

— Это не совсем так, ЭйДжей, — говорит она со слезами на глазах. — Я была вынуждена принять это решение. Если бы этого не сделала, я бы оказалась на улице без денег, без поддержки, без работы, не имея возможности прокормить нашу дочь.

— Я не понимаю.

По многим причинам не понимаю. Я бы этого не допустил. В течение последних нескольких месяцев мы обсуждали этот вопрос миллион раз. Я собирался отказаться от своей стипендии, отложить учебу, устроиться на работу, найти квартиру — сделать все возможное, чтобы поддержать Кэмми и нашу дочь. Ей все нравилось, она всецело поддерживала этот план.

— Если бы я оставила ее, мои родители вышвырнули бы меня. Они хотели найти отца — тебя, и разрушить твою жизнь, разлучить нас и заставить тебя отдавать все деньги, которые ты заработал. Обе наши жизни были бы уничтожены. Я была напугана.

Я хочу возразить, но мне семнадцать, и ей семнадцать. Ее родители могут делать все что захотят до конца августа, пока ей не исполнится восемнадцать. По достижении этого возраста у них уже не будет обязанности помогать ей, и, если я не помогу, она может оказаться на улице — в наказание. Хоть я и понимаю ее страх, но мы говорим о нашей дочери, которую бездумно отдали двум незнакомцам, о которых ничего не знаем.

— Ну, я думаю, что сейчас тебе это не грозит, — говорю я, стараясь не быть холодным, но холод — это все, что я сейчас ощущаю. Я не умею скрывать свои эмоции.

— Не грозит, — смеется она, — мои родители на следующей неделе выставляют дом на продажу. Они нашли репетитора для меня до конца учебного года. Я не смогу подняться на сцену во время выпускного, так как они запретили мне и это. Когда я поеду в университет осенью, они поедут вместе со мной, потому что у папы есть предложение по работе, которое он не может упустить. Так что приезжать на праздники я уже не буду. Может быть, это просто совпадение, то, что они собираются переезжать из этого дома, в котором я жила с самого рождения, однако, уверена, это лишь потому, что им хочется скрыться от позора из-за меня.

Это уже слишком даже для меня. Все события, что произошли на прошлой неделе и за весь этот год, этого слишком много. Я потерял свою дочь. И я теряю свою девушку — девушку, в которую по уши влюблен, девушку, которая должна была быть моей навсегда.

Несколько часов назад я даже не был уверен, что смогу снова взглянуть ей в глаза; и вот я здесь, смотрю в ее глаза и люблю ее так же сильно, как прежде — до того, как она сказала, что хочет отдать нашу дочь. Все, что я чувствую, это боль — она удушающая, тянется от кончиков пальцев ног до кончиков волос на моей голове.

— Что ты говоришь? — Я не дурак, понял сказанное.

— Вот так, ЭйДжей, — говорит она, усаживаясь поудобнее.

Вижу, что малейшее движение причиняет ей боль, и все, что я хочу сделать, это помочь ей — забрать всю ее боль, но, похоже, меня больше не будет в ее жизни.

— Мы расстаемся? — спрашиваю я, требуя душераздирающего подтверждения.

— У нас не получится. Мы не будем видеться, — говорит она.

Я опускаюсь на колени рядом с кроватью и плотно сжимаю руки.

— Я приеду к тебе. Мы сможем. У нас еще есть два месяца, а может быть и лето...

— Мы уедем намного раньше, чем через два месяца. Как только они продадут дом. Мой аттестат просто пришлют мне по почте.

— Почему бы не подождать хотя бы до твоего отъезда? — умоляю я. С нами никогда не было такого. Все всегда было легко. Нам нравились одни и те же вещи, мы думали одинаково, мы всегда находили общее решение. До сих пор.

— Будет слишком больно, — говорит она сломленным голосом. — Я люблю тебя, ЭйДжей. Я люблю нашу дочь. Мне нравилась мысль о том, что мы семья, а мои родители это отняли. Они отняли все это. Я жалею об этом. Обо всем. Я хочу ее вернуть. Я совершила ошибку. — Слезы льются по ее щекам, она всхлипывает.

Я хочу просить Кэмми не уезжать в колледж, остаться здесь или поехать со мной на Род-Айленд. Она сможет поступить в другой колледж. Но это глупо. Образование оплачивают ее богатые родители, а она попала в один из самых престижных колледжей страны. Просить ее остаться здесь ради меня будет самым эгоистичным моим поступком. Тем не менее, я хочу это сделать. Хочу умолять ее бросить все ради меня. Может быть, мы можем как-то вернуть нашу дочь. Не знаю как, но, возможно, есть способ.

— Давай попробуем, — говорю я ей. Я не должен так говорить, но мне нечего терять. Она медленно качает головой, слезы заполняют ее глаза, и я уже не могу ничего в них разглядеть, и Кэмми наверняка не видит из-за них меня и слез в моих глазах. — Я не могу потерять и тебя тоже.

— Нам только семнадцать. Вся наша жизнь впереди, и мы испытываем такую сильную боль, потому что еще ни разу не страдали. Они сказали, что эта боль пройдет.

Это слова ее родителей, и теперь сломленный разум Кэмми просто повторяет их.

— Мы не должны делать хуже, чем есть сейчас. Мне очень-очень жаль, ЭйДжей, но мы должны расстаться.

Она сильнее сжимает ткань дрожащими руками.

— Мне тоже очень жаль, — говорю я.

Если я не скажу «прощай», это не станет прощанием. Вот почему я больше ничего не говорю, когда выхожу из ее спальни.